Капиталисты поневоле - Ричард Лахман

трансформировали себя в функциональный эквивалент пенсионеров (занимая позиции, которые Макс Вебер обозначал как патримониальные), они высосали из своих колониальных и коммерческих институций ресурсы и гибкость, необходимые для конкуренции с британцами.

Резервуар капитала, доступный сельским и городским инвесторам в Нидерландах и Франции в XVII-XVIII вв., осушался с двух сторон. Сужающийся корпус голландских и французских элит, которым было позволено вкладываться в государственные должности и долги, направлял туда свой капитал, потому что ему нужны были более прибыльные доходы. Когда британцы стали контролировать все большую долю иностранных рынков и прибыли с колониализма, французские и голландские фермеры и промышленники испытали колебания и спад спроса. В таких обстоятельствах владельцы капитала, запертые на государственных должностях (или привилегированные элиты, которые не могли вкладывать свой капитал в государственные инструменты), не хотели ставить на ненадежные прибыли от улучшения местных ферм или поощрения внутренней индустрии. Вместо этого французский и голландский капиталы направлялись за границу, в том числе и в Британию. Капитал стал доступен и британскому государству, и британским акционерным компаниям (Carruthers, 1996, с. 53-114 и далее).

Британскому сельскому хозяйству и промышленности содействовало удачное сочетание внутренних структурных отношений, вследствие которых капитал направлялся в производительные предприятия, и слабости конкурентов, которые вкладывали капитал в паразитические элитные режимы. Слабость иностранцев позволила Британии главенствовать в международном военном и коммерческом соперничестве и привлекать капитал со всей Европы.

Английское сельское хозяйство прямо и косвенно поощряло британский индустриальный капитализм. Английский аграрный капитализм освободил капитал и труд, который можно было сначала направить в протокапиталистическое домашнее и сельское мануфактурное производство, а потом в крупномасштабный индустриальный капитализм[255]. Косвенно английский аграрный капитализм действовал как структурный бастион против растраты капитала на политические конфликты.

Английские фермеры были уникальными в том смысле, что плоды аграрной революции были присвоены джентри, которым не нужно было инвестироваться в политику, чтобы удержать свое землевладение. Для таких политических инвестиций практически не осталось возможностей после английской гражданской войны. Не элитные конфликты и политические возможности, истощающие инвестиции (как это случилось в ренессансной Италии, Испанской империи, Нидерландах и Франции старого режима), а элитная структура стабилизировалась на местном уровне в эпоху Елизаветы и на общенациональном уровне после гражданской войны.

Абсолютное владение землей английскими джентри обеспечило то, что прибыли с сельского хозяйства не присваивались паразитической государственной элитой. Кроме того, плоды аграрной революции не поглощались растущим населением, как это случилось в большинстве областей Франции, где обеспеченные крестьяне вкладывали свои прибыли в воспитание детей, которых впоследствии можно было использовать для увеличения денежных доходов семьи путем получения заработной платы[256].

Джентри, за редкими исключениями, сами не становились индустриальными капиталистами. Джентри порождали и защищали беспрецедентную сверхприбыль от непроизводительных государственных элит выше и воспроизводящихся крестьян и ниже уровнем. Джентри произвели аграрную революцию как нечаянный побочный продукт реализации стратегий по защите земли от конкурирующих элит и крестьян. Частная собственность на землю и связанные с ней структуры аграрного капитализма, а также местное правление джентри защищали растущие прибыли доминирующего сектора экономики Англии раннего Нового времени от государства и других конкурирующих элит, от потребителей, которые продолжали платить большую цену за продовольствие, и от йоменов и сельскохозяйственных работников, которые и способствовали аграрной революции. Джентри, воспользовавшиеся революцией йоменов для защиты своих структурных позиций от посягательств сверху и снизу, накопили капитал, пролетаризировали рабочую силу и сформировали государство, которое лучше всего подходило для охраны внутренней экономики и одновременного захвата иностранных рынков. Именно так феодальные элитные и классовые конфликты сформировали английское государство и аграрный способ производства, которые обеспечили необходимые предпосылки для того, чтобы Британия первой создала индустриальный капитализм.

ГЛАВА 7

РЕЛИГИЯ И ИДЕОЛОГИЯ

Религия в первых главах этой книги затрагивалась в первую очередь в ее институциональных аспектах. Церковь была ареной конфликтов, потому что представляла резервуар богатства и власти. В то же время церкви были местом, где люди присягали на верность религиозным лидерам и идеям, и, по мнению Макса Вебера, были критически важны для развития капиталистических практик.

Объяснять происхождение капитализма без ссылки на духовные мотивации протестантизма Вебер считал невозможным. Я хочу показать, что европейцы Средних веков и раннего Нового времени были рациональными в том смысле, что они прекрасно знали о своих непосредственных и локальных интересах и могли определить союзников и противников в борьбе за поддержание и улучшение своих социальных позиций. В то же время индивидуумы и группы обычно были не способны предсказать ни долгосрочный эффект своих стратегий, ни последствия локальных событий, например, трансформацию крупномасштабных социальных структур.

В этой главе анализируется утверждение Вебера в ответ на марксистские и другие структурные объяснения социального действия, которое можно сформулировать так: усилия людей воспроизвести или повысить свое социальное положение мотивируются, а порой и трансформируются религиозными интересами и идеями. Вебер полагал, что религиозные нововведения — особенно относящиеся к кальвинизму и теологически равным сектам—преобразовывали идеальные интересы верующих, заставив их принять новые практики, которые, будучи примененными к светской деятельности, революционизировали экономическое и интеллектуальное производство и отправление власти. Вот почему Вебер говорил о невозможности предсказания места зарождения и траекторий раннего капиталистического развития, исходя из анализа дореформационных социальных структур.

Причинная роль протестантской этики в модели Вебера краткосрочна. Как только люди в одном обществе начали заниматься рационально экономической (или политической, или научной) деятельностью, их соседи и противники в ответ вынуждены были сделать то же самое, чтобы защитить свои материальные интересы. Вот почему Вебер рассматривает рациональное действие как «железную клетку».

Осторожное и расчетливое навязывание Вебером протестантской этике роли причинно-следственного пускового механизма не решает две проблемы. Во-первых, он не может объяснить, почему только некоторые европейцы, а не все, были привлечены протестантской доктриной. Во-вторых, со времени опубликования «Протестантской этики и духа капитализма» несколько историков обнаружили, что ранние протестанты придерживались самых разных взглядов по отношению к политике и экономике, не все из них вели к рациональной экономической деятельности.

Эти две проблемы бросают тень сомнения на всю критику Вебером структурных объяснений развития капитализма. В данной главе предпринята попытка разбить эту позицию