Россия - Век XX (Книга 1, Часть 2) - Кожинов Вадим Валерьянович

Сами большевики определяли НЭП как свое "отступление" в экономической сфере, но это в сущности миф, ибо "отступать" можно от чего-то уже достигнутого. Между тем к 1921 году подавляющее большинство - примерно 90 процентов - промышленных предприятий просто не работало (ни по-капиталистически, ни по-коммунистически), а крестьяне работали и жили, в общем, так же, как и до 1917 года (хотя имели до 1921 года очень мало возможностей для торговли своей продукцией). Слово "отступление" призвано было, в сущности, "успокоить" тех, кто считал Россию уже в каком-то смысле социалистически-коммунистической страной: Россия, мол, только на некоторое время вернется от коммунизма к старым экономическим порядкам.

Подлинно глубокий историк и мыслитель Л. П. Карсавин, высланный за границу в ноябре 1922 года, писал в своем трактате, изданном в следующем же, 1923 году в Берлине: "Тысячи наивных коммунистов... искренне верили в то, что, закрывая рынки и "уничтожая капитал", они вводят социализм... Но разве нет непрерывной связи этой политики с экономическими мерами последних царских министров, с программою того же Риттиха (министр земледелия в 1916-начале 1917 г. - В.К.)? Возможно ли было в стране с бегущей по всем дорогам армией, с разрушающимся транспортом... спасти города от абсолютного голода иначе, как реквизируя и распределяя, грабя банки, магазины, рынки, прекращая свободную торговлю? Даже этими героическими средствами достигалось спасение от голодной смерти только части городского населения и вместе с ним правительственного аппарата: другая часть вымирала. И можно ли было заставить работать необходимый для всей этой политики аппарат матросов, красноармейцев, юнцов-революционеров иначе, как с помощью понятных и давно знакомых им по социалистической пропаганде лозунгов?.. коммунистическая идеология (так называемый "военный коммунизм". - В.К.) оказалась полезною этикеткою для жестокой необходимости... И немудрено, что, плывя по течению, большевики воображали, будто вводят коммунизм"25.

В свете всего этого становится ясно, что народ в первые годы после Октября (как и после Февраля) оказывал сопротивление новой власти (причем любой власти - и красных, и белых), а не еще не существовавшему тогда социализму-коммунизму. И главная, поглощающая все основные усилия задача большевиков состояла тогда - хотя они мало или даже совсем не осознавали это - в утверждении и укреплении власти как таковой.

Михаил Пришвин - единственный из крупнейших писателей, проживший все эти годы в деревне, - записал 11 сентября 1922 года: "...крестьянин потому идет против коммуны, что он идет против власти".

* * *

В связи с этим в высшей степени уместно обратиться к высказываниям одного из наиболее выдающихся руководителей и идеологов "черносотенства" Б. В. Никольского. Через два месяца после Октябрьского переворота этот ученик и продолжатель Константина Леонтьева писал (29 декабря 1917/11 января 1918 года): "Патриотизм и монархизм одни могут обеспечить России свободу, законность, благоденствие, порядок и действительно демократическое устройство..." - и выдвигал предположение, что "теперь самый исступленный большевик начинает признавать не только правизну, но и правоту моих убеждений"26. Это, конечно, было слишком, так сказать, лестное для большевиков предположение; за редчайшими исключениями они не имели ни силы, ни смелости мышления, чтобы осознать это. И позднее, в октябре следующего, 1918 года, Б. В. Никольский так писал о большевиках:

"В активной политике они с нескудеющею энергиею занимаются самоубийственным для них разрушением России, одновременно с тем выполняя всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая, вопреки своей воле и мысли, новый фундамент для того, что сами разрушают..." Вместе с тем, продолжал Никольский, "разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, аще не умрет... Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них (большевиках. - В.К.) нет: они поистине орудия исторической неизбежности... лучшие в их среде сами это чувствуют как кошмар, как мурашки по спине, боясь в этом сознаться себе самим; с другой стороны, в этом их Немезида; несите тяготы власти, захватив власть! Знайте шапку Мономаха!.." И далее: "...они все поджигают и опрокидывают; но среди смердящих и дымящихся пожарищ будет необходимо строить с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей, - а у них (большевиков. - В.К.) никого, кроме обезумевшей толпы" (там же, с.271-272).

Комментируя эти суждения Б. В. Никольского, их публикатор С. В. Шумихин утверждает, что они-де "дают основание пересмотреть традиционную для отечественной историографии... схему, согласно которой монархисты всех оттенков - от умеренных консерваторов до черносотенцев - автоматически оказывались на противоположном от большевиков полюсе и a priori зачислялись в разряд их непримиримых врагов". Между тем, возражает С. В. Шумихин, "осмысление событий привело его (Б. В. Никольского. - В.К.) к позиции сочувственного нейтралитета по отношению к советской власти. Быть может, в его сознании вырисовывались контуры возможного черносотенно-большевистского симбиоза. Однако этим чаяниям не суждено было сбыться" (с. 341,347).

Тезис о подобном "симбиозе" отнюдь не какая-либо новинка (хотя неосведомленным людям он может показаться таковой). Многие либералы после Октября пытались уверять, что-де Ленин, Свердлов, Троцкий, Зиновьев и др. действуют совместно с "черносотенцами", хотя ни одного имени реальных сподвижников большевизма из числа вожаков Союза русского народа и т.п. при этом, понятно, никогда не было названо. Дело заключалось в том, что "черносотенцы" к 1917 году были "очернены" до немыслимых пределов, и присовокупление их к большевикам имело целью окончательно, так сказать, дискредитировать последних. И сегодня этот прием снова пущен в оборот.

И С. В. Шумихин явно не хочет обращать внимания на тот факт, что Б. В. Никольский с полной определенностью говорит здесь же о невозможности какого-либо своего сближения с большевиками: "Делать то, что они делают, я по совести не могу и не стану; сотрудником их я не был и не буду", подчеркивает он и, заявляя тут же, что "я не иду и не пойду против них", объясняет свой "нейтралитет" тем, что большевики - "неудержимые и верные исполнители исторической неизбежности... и правят Россией... Божиим гневом и попущением... Они власть, которая нами заслужена и которая исполняет волю Промысла, хотя сама того не хочет, и не думает" (с. 372), и отмечает еще: "Враги у нас (с большевиками. - В.К.) общие - эсеры, кадеты и до октябристов включительно" (с. 371). Ранее он писал: "Чем большевики хуже кадетов, эсеров, октябристов?... Россиею правят сейчас карающий Бог и беспощадная история, какие бы черви ни заводились в ее зияющих ранах" (с. 360).