Технология чёрного рынка - Лев Михайлович Тимофеев

.

Лев Тимофеев

.

ТЕХНОЛОГИЯ ЧЁРНОГО РЫНКА

или

крестьянское искусство голодать

.

...

ТОВАРИЩЕСТВО ЗАРУБЕЖНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ

1982

США

.

...

LEV TIMOFEEV

BLACK MARKET TECHNOLOGY OR PEASANTS' ABILITY TO SUSTAIN HUNGER

Copyright © 1982 by the Author and TZP

Printed in U.S.A.

.

Раскрытие секрета

(вместо предисловия)

Смерть Сталина не вызвала в нашей стране больших перемен. Всё же повеяло чуть посвежевшим ветерком, принесшим некоторые изменения. И в литературе, железобетонно лживо прославлявшей «социалистическое строительство», появилось новое, вернее, давно заглушенное: литература о деревне, о положении крестьянства. В газетах, журналах появились произведения таких писателей, как В. Овечкин, А. Абрамов, Е. Дорош, В. Солоухин, Д. Балашов, А. Яшин, В. Шукшин, В. Распутин. По-разному, с разной степенью глубины и значительности, они внесли в нашу литературу изгнанное из нее: правду о небывалом угнетении крестьянства, правду о колхозной деревне. И не задаваясь вопросом, насколько эта литература служила и целям комдиктатуры (без чего, как знаем, там не может появиться ни одна печатная строка), можно удовлетвориться хотя бы констатацией: наша литература совсем мимо чудовищного преступления против крестьянства всё же не прошла.

Лев Тимофеев, замечательная работа которого помещена в этой книге, к крестьянским писателям не принадлежит. Он и в деревню попал — «ловить рыбу, ходить за грибами и писать диссертацию о мелодике русского стиха...» И лишь «случайно я близко увидел жизнь крестьянской семьи и... вдруг с удивлением понял, что вся советская система, начиная от нашего высокомерного правительства и кончая учеными-атомшиками и поэтами-песенниками, живет за счет сельской семьи, как пиявка присосавшись к крестьянскому хозяйству...»

Пораженный своим открытием, писатель внимательно присмотрелся к положению дел в «советском хозяйстве», решая: «...как это может быть, чтобы и дорогостоящая космическая программа и грандиозные, но малополезные хозяйственные начинания у нас в стране, и успешные военные действия в Эфиопии — всё бы оплачивалось из скромного бюджета крестьянской семьи? Только ли крестьянская семья оплачивает политику партии и правительства? Каков вообше механизм эксплуатации трудящегося человека в условиях развитого социализма?»

Исследуя этот вопрос, автор пришел к выводу, что экономические отношения в стране представляют собой грандиозный чёрный рынок, действующий под строгим надзором партийных управителей. При необходимости они могут чуть ослабить петлю, чтобы граждане «самой свободной» и т.д. страны «вовсе не примёрли», но в своей упряжке держат их крепко. Этот чёрный рынок и есть «социалистический механизм власти и эксплуатации, самая суть социально-экономической системы», потребная для возможности властвования верхушки компартии над многомиллионным народом.

Автор делает это заключение, наблюдая жизнь соседей-колхозников, прежде всего великой труженицы Аксиньи Егорьевны, и изучив множество статей и брошюр со статистическими материалами о разных сторонах положения в деревне, — так что его выводы твердо обоснованы и неосновательными или слишком поспешными их не назовешь.

Нельзя не отметить и следующее: очерки Л. Тимофеева проникнуты живым сочувствием и любовью к людям, к жизни, — они продолжают главную традицию русской литературы, в противовес всегда отдающей насилием и ненавистью литературе, скроенной по «методу социалистического реализма». Очерки Л. Тимофеева местами перекликаются с «Записками охотника» И. С. Тургенева, появившимися 130 лет назад: это как бы «записки охотника эры колхозной кабалы».

«Записки охотника», считается, сыграли тогда большую роль в ускорении освобождения крестьян от крепостной зависимости. Сейчас надеяться на это не приходится: партийная «номенклатура» слушается не голоса совести, как слушались её тогда, а лишь соображений охраны своей власти и привилегий.

Г. Андреев

. . .

Я — не крестьянин. И никогда не голодал. Случайно я близко увидел жизнь крестьянской семьи и, начав — с малыми целями — записывать события и обстоятельства этой жизни, вдруг с удивлением понял, что вся советская система, начиная от нашего высокомерного правительства и кончая учеными-атомщиками и поэтами-песенниками, живет за счет сельской семьи, как пиявка присосавшись к крестьянскому хозяйству.

Если бы я так удивился в двадцатых годах, мне бы сказали, что я просто ослеп: тогда все знали и едва ли не во всех газетах писалось, что пролетарское государство не может существовать, не ограбив крестьянина, другое дело, что одни принимали это с восторгом, другие вовсе не хотели принимать, — но знали-то все. С тех пор знания эти несколько позатерлись временем и разговорами по поводу всенародного государства, но сама зависимость системы от крестьянина осталась, — изменилось только наше представление о ней. Если в двадцатых годах страна знала, как живет деревня, то теперь, пятьдесят лет спустя, всё заслонил собою давно отработанный образ процветающего колхозника, который никак не вяжется с хозяйственной деятельностью. Впрочем, доверчивые дети социализма, мы, кажется, и не слишком озабочены тем, чтобы увязать наши представления с реальностью.

Мы, горожане, не знаем деревни, не знаем законов, по которым живет крестьянин. Ложь и предрассудки заменяют нам знания о сельской жизни и передаются из поколения в поколение. И редкий случай, чтобы какой-нибудь потомственный или хотя бы недавний горожанин застыдился бы своего самодовольного незнания, своего пренебрежения к труду, к судьбе крестьянина. Само это незнание, само пренебрежение не замечается, и с течением времени не только не прозреваем мы, но, кажется, все сильнее порошит нам очи...

«Да уж теперь-то крестьянин сыт!» — заявляют даже наши интеллигенты, которые лет десять-пятнадцать назад считали себя приверженцами деревенской темы, были озабочены судьбой сельской России и до сих пор выписывают журнал «Новый мир». «Уж теперь-то наступил сытый день крестьянина», — говорят они, полагаясь, видимо, на очерки в журнале.

Отчего же только теперь? В нашем представлении — так-то он всегда был сыт. С детства помню странный анекдот, злой, рассказанный кем-то у нас в семье, среди горожан. Будто бы в первую послевоенную денежную реформу крестьянин принес в сберкассу мешок денег — менять. Посчитали — рубля не хватает до ста тысяч. «Вот, черт возьми, не тот мешок прихватил. В том — точно сто», — подосадовал крестьянин.

Откуда у крестьянина в голодное время мешок денег? Только вместе с недоумением и запомнилась сама эта история — с её, я бы сказал, сталинским взглядом на крестьянина: сколько ни драть, всегда есть что брать. Или нет, не столько недоумения в этом анекдоте, сколько надежды: если у крестьянина есть мешок денег, значит, в государстве все в порядке, значит, и за себя