Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

тебя понять,

С переменчивою северной душой

С редкой прихотью неласково сиять

Зимним солнцем над моею головой.

Это лирическое стихотворение Константина Симонова («В домотканом, деревянном городке…») вписалось в репертуар Вертинского так же легко и свободно, как до этого вписывались в него лирические (любовные) стихи Иннокентия Анненского («Среди миров, в мерцании светил одной звезды я повторяю имя…»), Ахматовой («Темнеет дорога приморского сада…»), Всеволода Рождественского («В этой комнате проснемся мы с тобой…»). И непростые, тягостные, мучительные отношения лирического героя Симонова с героиней его лирической тетради вдруг предстали перед нами как еще один эпизод лирической биографии Александра Вертинского, еще одно звено в длинной цепи давно и хорошо знакомых нам его «романов и адюльтеров» — где-то рядом с «Прощальным ужином» и «Дорогой пропажей».

А вот строчки из стихотворения другого советского поэта, другого тогдашнего его современника — Сергея Смирнова:

Это мало родину любить.

Надо чтоб она тебя любила.

Вполне банальные, пошловато-назидательные, в устах Вертинского они обретали свой, особый, очень личный смысл. Окрашивались горькой иронией, обращенной на себя, бедолагу-эмигранта, любовь к родине у которого так долго оставалась любовью без взаимности.

Вот так же и раньше — там, в эмиграции, — эти свои, выстраданные чувства он нередко выражал чужими стихотворными строчками — иногда принадлежавшими известным поэтам («Мы жили тогда на планете другой…» Георгия Иванова), а иногда — неведомо кому («Молись, кунак, в стране чужой…»).

Этим умением чужими строчками выражать себя Вертинский владел издавна. Собственно, это было даже не уменье, а — особый, только ему присущий дар. Природа этого дара коренилась в его самоощущении. В том, что он ощущал себя — и не только ощущал, но и на самом деле был — плотью от плота и костью от кости современной ему российской поэзии. Ее темы были — его темами. Ее тоска — его тоской. Ее боль — его болью.

Вот он прощается — навсегда — с женщиной, с которой какое-то время был счастлив:

Я знаю, я совсем не тот,

Кто вам для счастья нужен, —

А тот, другой. Но пусть он ждет,

Пока мы кончим ужин.

Я знаю, даже кораблям

Необходима пристань,

Но не таким, как мы, — не нам

Бродягам и артистам.

Это высокомерное презрение к тому, другому, который вчерашней его возлюбленной «для счастья нужен», прямо сближает процитированные строки Вертинского с презрительными цветаевскими:

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?..

Как живется вам — хлопочется —

Ежится? Встастся — как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь бедняк?..

После мраморов Каррары

Как живется вам с трухой

Гипсовой?..

А гордое сознание своего избранничества, своей «помазанности», особенности своей судьбы — «бродяги и артиста», несхожести ее с пошлым существованием самодовольного и самодостаточного обывателя невольно вызывает в намята хрестоматийные строки Блока:

Ты будешь доволен собой, и женой,

Своей конституцией куцей,

А вот у поэта — всемирный запой,

И мало ему конституций!..

И пусть я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала,

Я знаю: то Бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

И такие же хрестоматийные строки Горького:

А вы на земле проживете,

Как черви слепые живут,

Ни сказок про вас не расскажут,

Ни песен про вас не споют?

Недаром эту горьковскую «Легенду о Марко» Вертинский положил на музыку и включил ее в свой репертуар.

Противостояние поэта, у которого «всемирный запой», пошлому обывателю с его «обывательской лужей» — это была едва ли не главная тема всей русской поэзии начала века. И это была — центральная, самая больная, самая личная, самая СВОЯ тема Вертинского:

В вечерних ресторанах,

В парижских балаганах,

В дешевом электрическом раю,

Всю ночь ломаю руки

От ярости и муки

И людям что-то жалобно пою.

Звенят, гудят джаз-баны,

И злые обезьяны

Мне скалят искалеченные рты.

А я, кривой и пьяный,

Зову их в океаны

И сыплю им в шампанское цветы..

«Желтый ангел»

Эта драматическая и психологическая коллизия хорошо нам знакома по самым пронзительным и самым мощным лирическим стихам раннего Маяковского:

Через час отсюда в чистый переулок

вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,

а я открыл вам столько стихов шкатулок,

я — бесценных слов мот и транжир…

Все вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется — и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я — бесценных слов транжир и мот.

Весь душевный настрой «Желтого ангела», вся душевная реакция его лирического героя — совершенно те же, что у Маяковского. И немудрено, что при всей — разительной! — несхожести поэтики образ поэта, противостоящего злобной толпе, они рисуют одними и теми же красками, чуть ли не одними и теми же словами: у Вертинского это — «усталый старый клоун», у Маяковского «бесценных слов транжир и мот», которому тоже опротивело «кривляться» (как клоуну) перед толпой скалящихся злых обезьян.

Стихи Маяковского по своему ритмическому и музыкальному строю совсем не приспособлены к тому, чтобы их можно было петь. И только этим и можно объяснить, что Вертинский не включал их в свой повседневный репертуар. Но одно его стихотворение он все-таки пел:

В ресторане было от электричества рыжо,

Кресла облиты в дамскую мякоть.

Когда обиженный выбежал дирижер,

приказал музыкантам плакать.

И сразу тому, который в бороду

толстую семгу вкусно нес,

труба — изловчившись — в сытую морду

ударила горстью медных слез.

У Маяковского это стихотворение называлось «Кое-что по поводу дирижера». Вертинский в своих концертах — в свойственной ему манере —