Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов
Автор этих стихов не Павел Коган, а Федор Иванович Тютчев. Оказывается, и он тоже мечтал «дойти до Ганга».
Совпадение это вряд ли можно считать случайным. И дело совсем не сводится к тому, что Павел Коган, по всей видимости, читал Тютчева.
Характерно, что ни Станислав Куняев, ни присоединившаяся к нему Алла Латынина даже не попытались задаться простым вопросом: как сочетается в стихах, инкриминируемых ими Павлу Когану, «интернационалистическая идея» с мечтой сугубо патриотического, даже националистического толка:
Чтоб от Японии до Англии
СИЯЛА РОДИНА МОЯ!
Поэты «ифлийского поколения» и в самом деле были «вскормлены на идеях III Интернационала». Но, как это ни парадоксально, идеи эти оказали такое мощное воздействие на их сознание именно и прежде всего потому, что они были русскими поэтами.
Самый интернационализм русской коммунистической революции — чисто русский, национальный. Я склонен думать, что даже активное участие евреев в русском коммунизме очень характерно для России и для русского народа. Русский мессианизм родственен еврейскому мессианизму.
Николай Бердяев. «Истоки и смысл русского коммунизма»
И там же;
Русский народ не осуществил своей мессианской идеи о Москве как Третьем Риме. Религиозный раскол XVII века обнаружил, что московское царство не есть Третий Рим… Мессианская идея русского народа приняла или апокалиптическую форму, или форму революционную. И вот произошло изумительное в судьбе русского народа событие. Вместо Третьего Рима в России удалось осуществить Третий Интернационал, и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. Третий Интернационал есть тоже священное царство, и оно тоже основано на ортодоксальной вере. На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея.
Как видим, это очень плохо понимают не только на Западе.
3
Если верить многочисленным декларациям Латыниной, она принципиально не желает присоединяться ни к одной из спорящих сторон. На протяжении статьи она неоднократно подчеркивает свою предельную объективность. Даже по отношению к обществу «Память» она старается быть до крайности щепетильной. Ах-ах! Как можно! Полемизируем с фашистами, не предоставив им возможность изложить свои взгляды публично. Куда это годится! Надо, непременно надо дать им высказаться в печати. Это ведь азбука демократии!
Итак, она — над схваткой. Так сказать, двух станов не боец. Но это — на словах. А на деле…
Судите сами, чего стоит эта ее так называемая объективность.
Защищая некоторые положения нашумевшей статьи В. Бондаренко «Очерки литературных нравов» («Москва», 1987, № 12), она говорит:
«Даже в самые сложные периоды нашей истории не перестраивались А. Платонов и М. Булгаков, М. Пришвин и Н. Клюев, Б. Пастернак и Н. Эрдман», — пишет Бондаренко. Совершенно с этим согласна.
И развивая эту мысль:
«В каменном мешке, а думка вольна», — говорит пословица. Человек может быть внутренне свободен в тюрьме и быть рабом в обществе социальных свобод…
Ахматова вспоминает: «Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появились в стихах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен…»
Высказав эту глубокую мысль и подкрепив ее авторитетом Ахматовой, Латынина (она ведь так объективна!) считает нужным сделать такую оговорку:
Это, разумеется, не означает, что писателю социальные свободы как бы и не нужны. Необходимы как условие внешней реализации. А для многих, более слабых духом, — и как условие самореализации.
Сильные духом, надо понимать, сумеют «самореализоваться» и в каменном мешке.
Ну, что касается В. Бондаренко, то с него спрос невелик. Он, как выразился булгаковский Мастер об Иванушке Бездомном, человек девственный. Но Алла Латынина, надо полагать, и Пастернака читала, и в Мандельштама заглядывала. И о том, какое «глубокое дыхание» появилось у Мандельштама после ареста, ссылки в Чсрдынь, а потом в Воронеж, она гораздо лучше могла бы судить не по вырванной наудачу фразе Ахматовой, а по стихам самого Мандельштама.
До ареста Мандельштам о Сталине написал так:
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны.
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вот из стихов о Сталине, написанных в Воронеже:
И к нему — в его сердцевину —
Я без пропуска в Кремль вошел,
Разорвав расстояний холстину,
Головой повинной тяжел.
До ареста Мандельштам с отвращением и ужасом говорил о том, что его хотят заставить «присевших на школьной скамейке учить щебетать палачей».
А вот — из стихов, написанных после ареста в Воронеже:
Нас разлучили. А теперь пойми —
Я должен жить, дыша и большевея…
До ареста Мандельштам таких стихов не писал До ареста он писал совсем другие:
Какой-нибудь изобразитель,
Чесатель колхозного льна.
Чернила и крови смеситель
Достоин такого рожна…
А вот — после ареста:
Я не хочу средь юношей тепличных
Разменивать последний грош души,
Но как в колхоз идет единоличник,
Я в мир вхожу — и люди хороши…
Все эти стихи, как и многие другие, написанные в Воронеже, прекрасны. Но это говорит лишь о том, что перемена, происшедшая с Мандельштамом, была отнюдь не внешней, что она затронула не только сознание его, но и подсознание, что он «перестраивался» не конъюнктурно: это была страшная, мучительная «перестройка» ДУШИ. (Интересующихся подробностями и причинами этой «перестройки» отсылаю к своей книге: «Заложник вечности. Случай Мандельштама. М., 1990.)
Трагическая судьба Мандельштама — это, конечно, случай особый. Пожалуй даже исключительный. Не каждый испытал на себе такое давление
Но и Пастернак, о котором Латынина (присоединяясь к Бондаренко) так уверенно говорит, что он «не перестраивался», в середине 30-х вдруг стал «мериться пятилеткой» и заговорил о том, что хочет «в отличье от хлыща в его существованье кратком — труда со всеми сообща, и заодно с правопорядком». А уж Эрдман, на которого Бондаренко и Латынина ссылаются, так до того «перестроился», что после «Мандата» и «Самоубийцы» сочинял только развлекательные, безобидные киносценарии («Волга-Волга», «Смелые люди», «Застава в горах» и т. п.).
Все это я говорю, разумеется, не в укор ни Эрдману, ни Пастернаку, ни Мандельштаму. Никого из них язык не повернется отнести к тем, кого Латынина высокомерно именует «слабым духом».
Одно могу сказать: не дай ей Бог хоть на миг оказаться в том «каменном мешке», в каком они провели большую
