Мой удивительный мир - Виктор Степанович Гребенников

Вот вкратце о том, что именно и когда толкнуло меня на «художественно-биологическую» стезю. Почему же в биологии я предпочел насекомых, подробно написано в моих книгах «Миллион загадок» (дважды выходила в Новосибирске — в 1968 году и, в дополненном виде, в 1980-м) и «В стране насекомых», вышедшей в Москве в издательстве «Колос» в 1979 году.

К сожалению, ни в искусстве, ни в биологии мне не удалось получить официального образования, и за моими плечами только десятилетка — семь классов в Крыму и еще три — в Омской области. Страстно хотел учиться дальше, но не получилось. Тем более что отец обладал еще одной причудой, увы, не столь безобидной, как конструирование перпетуум-мобиле, — он был убежденным противником высшего образования…

И все-таки я счастлив, что с раннего детства был приобщен одновременно и к природе, и к технике, и к искусству, и к литературе. И хотя многое с того времени изменилось вокруг меня и во мне самом, все равно даже сейчас меня окружает удивительный, почти фантастический (просто он нам примелькался!) мир — с его голубыми небесами, зелеными цветущими полянами, величественно-пурпурными закатами, с его тысячезвездными ночами. И с поразительными творениями человеческого гения — произведениями искусства, достижениями науки и техники.

И планета эта, кроме нас, людей, населена интереснейшими существами. Они — парящие, жужжащие, плавающие, порхающие — так и просятся то на полотно, то на страницу рассказа. Но хочется поделиться с читателем не только впечатлением от увиденного, но и своей тревогой о том, что на глазах моих — в течение каких-нибудь пяти десятилетий — этот дивный мир изрядно пострадал от пока еще не очень разумного, мягко говоря, хозяйствования людей на планете.

И продолжает страдать еще более.

И потому нужно сделать все возможное, чтобы сохранить этот мир. И животных (вплоть до самых мелких), и растения, и «неживую» природу. И все то, что сработано красивого и полезного людьми.

Были в моей жизни и годы, когда я, как мне тогда казалось, навсегда оставил биологию. Началось с оптики: любил собственноручно делать штативные лупы, микроскопы, проекторы. Однажды смастерил зрительную трубу с увеличением за сто раз. Получился неказистый, но вполне годный телескоп. Проверить точность установки его объектива требовалось по точечному источнику света — звезде. Вечером навел свою трубу на яркую зеленовато-белую звездочку. Гляжу, объектив сбит: звезда видится длинным эллипсом. Покрутил трубу, чтобы отметить, куда наклонить объектив, — но светлый эллипс звезды оставался в прежнем положении, не хотел поворачиваться вместе с инструментом. Что за оказия?

Тогда я укрепил телескоп, чтобы ему не передавалось дрожание рук, и точнее отфокусировал окуляр. Оказалось, светлый эллипс имеет еще и две дырочки по бокам. И обожгла догадка: Сатурн! Светлый диск планеты окружен знаменитым кольцом, внутри которого, по бокам от Сатурна, просвечивает темное небо — удивившие меня «дырочки».

И пошло-поехало… Оттесняя учебники десятого класса и пособия по энтомологии, на моем столе быстро росла горка книг по любительской и научной астрономии, звездных атласов и карт, а в старом сарае, служившем мне обсерваторией, один за другим появлялись самодельные приборы: рефрактор с увеличением в 120 раз, инструменты для наблюдений Солнца, фотографирования его пятен, для фотосъемок Луны, три самодельных кометоискателя (короткофокусные светосильные трубы с широким полем зрения), приспособления для наблюдений метеоров и многое иное. На рисунке — звездная карта, на которую мною нанесены метеоры, падавшие в ночь на 9 марта 1946 года; без труда прослеживаются два радианта — точки небосвода, откуда вылетали частицы, принадлежавшие к двум метеорным потокам. Недавно я был приятно удивлен: эти мои юношеские наблюдения и сейчас служат, как мне сообщили из Горького, «классическими образцами для начинающих любителей».

Небо «затягивало» меня стремительно, страстно, не давая передышки. Что я только не наблюдал! Нет на небесах наших широт ни одного квадратного градуса, куда бы не был направлен объектив моих нехитрых приборов. Спутники Юпитера, лунные кратеры, солнечные пятна, факелы, двойные и переменные звезды, туманности и кометы, зодиакальный свет и метеоры, болиды[1] и телеметеоры (слабые, видные только в телескоп), полярные сияния и затмения Солнца — вот далеко не полный список новых для меня тогда объектов наблюдений.

Добытое в течение долгих ночей я отсылал в астрономические обсерватории, откуда, в свою очередь, получал ценные советы. Из Горького, Душанбе, Казани, Москвы, Ашхабада приходили мне в Исилькуль письма крупных астрофизиков, книги, журналы, инструкции. Скажу без обиняков: добросовестности и точности наблюдений, столь нужной теперь мне в биологии, меня научили такие видные астрономы, как И. С. Астапович, А. М. Бахарев, В. А. Бронштэн, К. К. Дубровский, В. В. Федынский. Правда, ни одного из них мне не довелось видеть — средством общения была переписка. Но благодарен им я буду до конца дней своих — эти люди помогли мне открыть Небо, полюбить Науку, увидеть Мир.

Первая моя научная публикация называлась «Радиант метеорного потока Лирид» — плод многих бессонных ночей с непрерывным, до утра, глядением в окуляр. Статья эта была напечатана в № 56 «Астрономического циркуляра» Академии наук СССР за 1946 год.

Первая же выставка, где экспонировались мои рисунки, была тоже не биологическая, не художественная, а астрономическая, в Московском планетарии, в 1947 году. Посвящалась она 25-летию коллектива наблюдателей Московского отделения ВАГО — Всесоюзного астрономо-геодезического общества. Рядом с материалами по истории этого коллектива энтузиастов, наблюдениями, книгами, инструментами там выставили шесть рисунков участков Луны, сделанных мною в Исилькуле с натуры в самодельный телескоп черным карандашом.

Конечно, меня интересовали не только «миры иные», но и наша земная атмосфера (ведь только сквозь нее астрономы тех времен могли наблюдать Небо), и устройство моих же собственных глаз… Все это надо было успеть кроме школы, а после ее окончания, кроме работы в должности помощника энтомолога Исилькульской малярийной станции, которую, наверное, никто уж не помнит — малярия в Сибири давно побеждена. И ведь вот как-то успевал, хотя спал в течение суток всего ничего, отсыпаясь в ненастную погоду, когда Небо было недоступным для наблюдений. Да и сейчас, несмотря на большую занятость «основными делами», нет-нет да и выкрою время для астрофизики — науки моей юности.

И в мире животных и растений, и в мире звезд и комет, и в изобразительном искусстве очень многое для меня, разумеется, осталось неизведанным, непознанным — а значит, таинственным. И это, наверное, даже хорошо. «Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее на долю человека, — ощущение таинственности» — эти слова