Ольга Ланская - Инженю, или В тихом омуте

И от этого было только лучше — от того, что они так и оставались абсолютно чужими людьми. И у них был друг к другу преимущественно практический интерес, и все это было временно и должно было скоро кончиться. От этого было только лучше — это только усиливало сексуальные чувства и лишало необходимости говорить о чем-то абстрактном.

Они и не говорили. Она лишь узнала за эти четыре дня, что он был женат, долго, но пять лет назад развелся, — и еще какие-то мелочи. А он узнал о ней чуть больше — он все-таки расспрашивал ее, это она вопросов не задавала, — но тоже немного. Отлакированную версию ее жизни — скажем так. Но зато о том, что будет после того, как все завершится, они не говорили. Потому что после этого между ними не могло быть ничего. У него была своя жизнь — а у нее были свои планы. Были до того, как все началось, — и потому их предстояло скорректировать, но в любом случае он в эти планы не входил.

И все равно она не ждала, что все так быстро кончится. Тем более что четыре дня пролетели как один. Она поздно вставала, варила кофе, брала сигареты и шла в ванную. И залезала в джакузи, в которой сидела часа по три-четыре, вертя всякие умные ручки, которыми он научил ее пользоваться, — создавая направленные волны и прочие хитрости, раздвигая ножки навстречу толчкам воды, то слабым, то сильным, по ее желанию, — и испытывая кучу удовольствия.

А потом она долго красилась, старательно изводя косметику. А потом бродила по квартире, рассматривая ее, ассоциируя с ним принадлежащие ему вещи, изучая его гардероб. А потом наливала себе коньяк и слушала музыку — причудливой формы музыкальный центр создавал фантастический эффект. Или включала огромный телевизор и ставила порнофильм — у него было несколько, он ей сам показал. И, глядя в гигантский экран, переносилась туда, становясь свидетелем, а то и участником происходящего, — и непроизвольно начинала себя ласкать, доводя до крайней точки, и не раз.

А потом приезжал он — где-то в десять или в одиннадцать. Им не о чем было говорить — они все же были абсолютно чужие люди, — да и не хотелось. А хотелось совсем другого. И максимум, что она могла, — это рассказать ему, как прошел день, не стесняясь, что день этот был абсолютно пуст и примитивен и потому так понравился такой пустой и примитивной девице, как она. А он смеялся и улыбался, но сам не собирался рассказывать ни о чем — тем более что она и не спрашивала. Только сказал вчера, что ходят слухи, что таможенник должен был Никитенко бешеные деньги, чуть ли не миллион, — провинился он в чем-то перед ним. Так что зря он удивлялся, почему такой высокий чин, как этот таможенник, взорвал Никитенко лично — и почему они тет-а-тет встречались.

А потом они шли в постель. Очень быстро — примерно через полчаса уже после его приезда. Тем более что она всем видом показывала, что хочет этого поскорее, и кокетничала, и говорила двусмысленности — типа того, что та или иная сцена из того или иного порнофильма показалась ей бесконечно грязной и она благодарна, что он не хочет от нее такого. И с улыбкой упрекала, что вчера он сделал с ней не все из того, что ей так нравится, и ее попка так и осталась неудовлетворенной, а выбранный ею ремень — неиспользованным. И уходила в спальню, раздеваясь и ложась и ожидая его прихода. И он не заставлял себя ждать. И начиналась ночь, тянувшаяся бесконечно долго — но одновременно казавшаяся слишком быстротечной. А потом она засыпала. А потом просыпалась. И все начиналось сначала.

А вот теперь, похоже, все кончилось — потому что тот, кого она видела, был мертв и прозвучали с экрана слова о том, что именно убитый кем-то или самим собой таможенник заказал убийство Никитенко. А значит, все стало на свои места — и для милиции, и для соратников Никитенко, и для него, и для нее. И ей больше нечего было здесь делать. И она была свободна. И ей нечего было бояться — с теми уродами он должен был решить все сам, а с милицией уже решил, и на всякий случай в ее сумочке лежала привезенная им справка от психиатра.

Так что все кончилось. И она была свободна и могла уходить — прямо сейчас. А лучше завтра утром. Потому что ей не хотелось торопиться. И уходить почему-то тоже не хотелось — совсем.

Телевизор все еще вещал, рассказывая о кражах и пожарах, — и она обернулась на дверь. Зная, что должна выйти отсюда, как только кончится передача, — лучше до, но в любом случае не позже. Потому что он ждет ее реакции и, возможно, смотрит в другой комнате другой телевизор — у него был еще один, маленький, — и напрягается, потому что ее все нет и нет. Потому что он уже почти сутки знал, что все кончено. Но раз не сказал ей, значит, сделал это специально — и специально, хотя внешне как бы случайно, подтолкнул ее к телевизору. Потому что был в курсе, что там покажут, — потому что сам, наверное, сделал так, чтобы там все показали. И сказали то, что ему нужно.

Не покажи там длинного с маленьким, она бы подумала, что это и вправду каменнолицый отомстил за своего босса. Но теперь… Теперь ей сложно было не понять. И он, разумеется, понимал, что она поймет, — хотя и верил в ее глупость и наивность. Но скорее всего хотел, чтобы она не поняла — и никогда никому ничего не сказала, даже если будут очень настойчиво спрашивать. Ему так было лучше — иначе отпускать ее было бы для него очень и очень опасно. И значит, ей тоже так было лучше.

Она решительно вытянула руку с пультом, умертвляя экран. И оглянулась на дверь в который раз. Понимая, что надо идти, — но продолжая сидеть почему-то. Может, потому, что знала, что после того как расскажет ему об увиденном, будут произнесены слова, означающие, что все кончено и она может вернуться домой. Слова, которые ей так хотелось услышать еще недавно — но не сейчас.

Просто потому… Просто потому, что все произошло слишком быстро и внезапно. Просто потому, что она могла бы на всякий случай задержаться здесь еще на день. Или два. Но ни в коем случае не больше…

— Ты видела?! — Он вошел раньше, чем она успела встать — она даже не услышала его шагов, задумавшись на неподходящую тему в неподходящий момент. И сейчас судорожно думала, как исправить положение, — но он решил все исправить за нее. — Видела?! Мне сейчас человек звонит, говорит, показывали этого — то ли застрелился, то ли придурки Никитины кончили. Видела?

— Это так ужасно, — проговорила негромко, пытаясь сделать взгляд максимально отсутствующим. — Ведь получается… Получается, что это я его убила, правда? Нет, мне его не жалко, он сам взорвал человека на моих глазах, — но получается, что я его убила. Не совсем сама, руками этих уродов — но все же… Это ужасно. А вдруг кто-то узнает, кто-то догадается, что это я?

— Да брось! — Ей показалось, что его растерянность наигранна лишь отчасти. Наверное, он был уже уверен, что раз она не выходит, значит, он услышит от нее что-то ненужное. Идиотские вопросы, например, — зачем он это сделал, и как он это сделал, или еще что-нибудь в этом роде. Но он услышал совсем иное — и теперь и вправду немного растерялся. — Про фотографии, кроме меня, тебя и пары близких моих, никто не знает. Придуркам этим закинули информацию через других людей. Для ментов ты тоже ни при чем — да и отмазал я тебя от них уже.