Эль Море - Нити Жизни

Что-то дёрнуло. В голове перемкнуло. И вдруг — нахлынуло…

Остальное сделала бездумно: засмотрелась в глухую даль, проползла тенью по коридору, далее, по наитию ноги понесли в лифт, на последний этаж, а оттуда, по лестнице на крышу.

И вот, уже стою на краю здания и с сумасшедшим восторгом смотрю на, вздыбившееся надо мной, бескрайнее синее небо, залитое послеобеденным солнцем. Оно — величественно, великолепно и неприступно. Как тайна — одна, против всех!

У меня же — сплошной мазохизм. Мертвая точка. Тупик. И я не вижу выхода. Никчемность.

Мобильник немедленно очутился в моих руках. Тусклый экран покорно дожидался оживления. Побаюкав его, включила и написала Нейлу:

«Ты сказал, что случится что - то особенное? Ну-ну. Рассказывай!».

Набрала следующее сообщение, а затем отправила:

«Что может случиться, ЧТО? В твоей жизни это возможно, а в моей…»

Минуту спустя телефон приглушенно затарахтел.

— Что на тебя нашло?!

— Хороший вопрос… — голос у меня истерический. — Есть много причин, по которым я прихожу в бешенство, как я могу выбрать что-то одно?

— И это объяснение?

— Я никогда никому ничего не объясняю! — сорвалась я, оторвала трубку от щеки и кинула под ноги. Горло сдавило, лицо разъехалось в плаксивую гримасу. И я дала слезам волю…

Взглянула в небосвод, словно пыталась пронять его и негромко прошептала:

— Укроешь ли ты меня в своих просторах?

Подняв блекберри. Непослушными пальцами отстукала послание:

«Смерть — это конец всему. И, в то же время, начало чего-то большего. Я буду верить в многоуровневое существование».

Я небрежно перебралась через заграждение: прогнулась в спине и, уперев руки в металл — сиганула через поручни. Порыв ветра ударил в лицо так, что все волосы обессилено сдуло за спину. Ноги скользнули по бетонной плитке, на углу которой, высокопоставленно восседал нахохлившийся голубь.

— Да, — ухмыльнулась я, — не представляю лучшего способа распрощаться с этим городом, чем полюбоваться на него, падая с высоты птичьего полета.

Пернатый представитель не оценил: взмахнул крыльями и полетел, пропадая в столбе света.

Опустив руки вдоль тела, я нагнулась и посмотрела вниз на братский базар. Отсюда и город другим выглядит. В другом ракурсе.

Мысль — надеюсь, это будет быстро.

Вернулась в положение постового солдатика. Зажмурила глаза. И…

— Дура!

Я не успела обернуться на вопль, как в момент полетела через перила, на гравий. По телу проскочила резкая боль, впившаяся в меня тысячью иголками и начала жечь и саднить.

«Наверно, я содрала себе кожу», — предположила я.

На негодование времени мне не дали. Чьи-то руки свирепо вцепились в меня мертвой хваткой и дернули вверх. Я аж качнулась вперёд, всматриваясь в того, кто обращается со мной, как с мешком картошки. Само собой, это был Нейл.

Лицо чумное. Взгляд метнулся к моим глазам. Дышит через раз и ртом. На майке испарина. Видно, что бежал не один пролет по лестнице. Будучи практичной, я перво-наперво стала вывертываться из его рук. Точнее — попыталась. Удержал, глаза полыхнули яростью, пронзив насквозь.

— Мозгами двинулась?

Эта фраза мгновенно заставила меня собраться: я открыла рот, но слов в защиту не нашлось. Да и что сделаешь в сиюминутной ситуации?

Продолжая таранить меня кровожадным взглядом, он вынул мобильник и рявкнул:

— Предсмертная записка?

Я чопорно провозгласила, не внимая корректности высказывания:

— Признаю: у меня расстройство, но не навязчивая идея суицида. Это обдуманный поступок.

От этих слов его порядком перекосило. Глаза расширились. Он посмотрел так, точно я безнадежный псих.

— Я не мог представить, что ты и своими руками… Кретинка!

Ну, вот же — устыдил! Однако, меня порядком стали утомлять его притязания ко мне.

Я сжала кулаки и стала выпихиваться: упираясь и колотя по его телу.

— Я хочу выяснить, в чем дело?! — он встряхнул меня, а затем мельком глянул вниз, словно удостоверяясь, что я могу стоять на ногах. И затаил дыхание.

— Неважно! — завопила я. — Отвали! — не прекращая вырываться из плена, с криками: — Да отпусти же меня! Отпусти!

Не пошевелился. Стоит неподвижно, как статуя.

— Ты собиралась сделать такое? И думаешь, это неважно???

— Моя жизнь, я ей и распоряжаюсь! — я пнула его по щиколотке, сделала выпад к боку, откуда дернулась и почти ударила локтем в ребра, когда он рефлекторно метнувшись, отвел мою руку в сторону. Я замахнулась сразу же второй, чтоб вдарить прямо промеж глаз, но опять потерпела неудачу — в раз скрутил. Вот и стою с раскинутыми руками, как пугало посреди поля.

И тут меня, как запалом подпалили, и я заорала на него:

— Ты видишь лишь часть, оторванный пласт поверхности. Я же вижу основу. Тебе не понять! Никому не понять! Никогда!

Руки расслабил. Расцепил. Выпустил меня.

Я перестала бунтовать, сжалась, плечи осунулись, ноги подломились. Разум приходил в норму, я начала осознавать безвозвратность своих действий и собственную безалаберность. Теперь в крови блуждал страх и паника, зацепляя струны моей души.

Его лицо потеплело, озабоченный голос, смягчившись, шепнул:

— Слышишь?!

Я подняла пасмурные глаза. Они у меня — тусклые, словно затянутые льдом. И всё, что я вижу — тьму.

— Я хочу, чтоб ты жила! — говорит он и берет меня за руку. Моя ладошка тонет в его ладони. Я чувствую, как жар его тела просачивается в меня и накрывает этим теплом, как волной в океане. Я смотрю в его глаза, их серьезность пугает меня.

Отворачиваюсь, растворяя взгляд в панораме города. Я ошеломлена. У меня пересохло в горле. Что-то жжет в груди.

Вдруг, он бесцеремонно приникает ко мне и, прислонив мою голову к себе, начинает гладить, точно ребенка.

— Не думай, — шепчет он, — просто живи.

Я чувствую, как колотится его мотор в груди. Я чувствую его решительность. Я чувствую, как бьет ключ его жизненной энергии, как он разливается по его телу и заполняет каждый его угол. И я питаюсь им. Краду и изымаю всеми клеточками тела без остатка.

Не знаю, сколько прошло времени. Но вокруг ничего не менялось, словно, всё застыло и замерло. И лишь приглушенное эхо дребезжащего у подножия города, напоминало, что мир вращается в своей цепи.

— Скажи, а как ты узнал, что я здесь?

— Почувствовал, — он отпрянул от меня, чтобы я полностью попадала в его поле зрения.

— Медиум? — строптиво спросила я, ко мне возвращался скептицизм.

— Человек, наученный горьким опытом.