Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

Я улыбнулась, мама тоже.

Она осторожно вытерла под глазами подушечкой пальца, как учила Элль.

— Ты — главное, что я сделала в жизни. Воплощение всех моих грез. Уверена, ты станешь «доблестной женой», как сказано в Торе, подобно Саре, Рахиль, Ревекке и Лие, твоей тезке. Даже если ты не получишь именно того, чего хочешь, и когда хочешь, ты будешь сильной и умной. И красоты тебе не занимать. Тебя ждет замечательная жизнь, поскольку ты уже получила один из самых важных ее уроков.

— Не смотри, — потребовала я, когда мы подошли к бальному залу Коллегии врачей.

Я закрыла маме глаза ладонями, чтобы она точно ничего не увидела, и провела внутрь.

— Сейчас… открывай!

Мама с минуту молчала, затем захлопала в ладоши.

— Ах, Джой, поверить не могу!

А придется! Наконец-то пригодились годы создания декораций для дюжины разных пьес и мюзиклов в Академии Филадельфии. И конечно, помощь друзей. Мы смогли превратить большой бальный зал в волшебную страну «Звуков музыки» — самого приторного мюзикла на свете. Разумеется, мама его обожает. Столы мы украсили в духе песни «My Favorite Things». Вот «капли на розах»[89] (мы с Тамсин каждое воскресенье делали цветы из папье-маше и клеили на них круглые стразы). Вот «усы у котенка» (детский стол с грудой мягких игрушек, которые можно забрать домой). Вот «чайник сияюще-звонкий» (тетя Сэм взяла его напрокат у знакомого организатора вечеринок) и варежки (спасибо бабушке Энн и Моне). Каждый подарок завернут в «сверток бумажный с бечевкой простой», а на десерт — яблочный штрудель. Правда, «шницель большой с вермишелью» я вычеркнула: не знаю, что это, но звучит отвратительно.

— «Девочки в платьях из белого ситца», — процитировала мама.

Тамсин просияла и гордо покружилась.

— «Мягкий снежок на носу и ресницах», — добавила я и подвела маму к главному столу, украшенному дюжиной «снежных шаров» с видами Филадельфии и рамками для фотографий, которые будут сделаны на празднике.

— «Диких гусей перелет под луной»?

— Увы… Распорядитель банкета запретил. Сказал, что нельзя выпускать диких животных в общественном месте ради… ну… развлечения.

— Что ж, — отозвалась мама. — По крайней мере, ты пыталась.

Подошел Тодд в серебряном костюме. Он тащил за собой скейтборд с мотком бечевки.

— Угадайте, кто я? — обратился он к нам.

— «Иголка тянет нить»? — недолго думая, ответила мать.

— Вот видишь? — Тодд повернулся к сестре. — Это очевидно для любого, кто знает мюзикл.

— И все-таки шорты на лямках смотрелись бы лучше, — возразила Тамсин.

Тодд протянул скейтборд сестре и вытащил меня на пустой танцпол.

— Идем, Джой. Потанцуем!

Вечеринка была не такой роскошной, как у Тайлера, и не такой громкой, как у Тамсин и Тодда, но все мои друзья веселились. На десерт был шоколадный фонтан, его выключили после того, как Макс попытался в него запрыгнуть. Не обошлось и без небольшого скандала. Мать вывела тетю Элль в вестибюль и шепотом обругала за грязные танцы с Джеком Кореи. («Парню тринадцать лет, Элль!» — возмущалась она. Тетя Элль ухмыльнулась и заявила: «Что ж, сегодня он стал мужчиной».)

Я танцевала с Тоддом. Танцевала с Брюсом. Держала Макса под мышки, поставив его маленькие черные туфли на свои серебряные босоножки. Даже немножко покружила с Карой. Вскоре та фыркнула и вернулась за столик. Когда Дункан Бродки похлопал меня по плечу и спросил: «Не хочешь потанцевать?», я улыбнулась и взяла его за руку. Мое сердце запело.

После разрезания торта, зажигания свечей и речей, когда музыка начала затихать, я ушла в сад с лекарственными травами, села на скамейку и вспомнила отца. Мы с ним бродили по огромному сердцу в Институте Франклина и разглядывали скелеты динозавров в Академии естественных наук. Ездили на велосипедах по тропе вдоль реки от Манаюнк до Вэлли-Фордж, где нас ждала мать с корзинкой для пикника. Покупали на рынке черничные блинчики, бекон и все, что казалось интересным, например ногу ягненка или цесарку, затем несли домой и пытались приготовить на ужин.

Скамейка заскрипела — рядом опустилась мама.

— Все нормально?

Я кивнула. Я хотела объяснить, что скучаю по папе, но это и так было ясно как божий день.

— Мой… твой, гм, отец. Он ведь не остался на службу? — уточнила я.

Мама вздохнула.

— По-моему, нет. По крайней мере, я его не видела.

Я вытащила из сумочки серебряный доллар и протянула ей. Мать покрутила монету в руках.

— Отец бросал их в бассейн, а мы за ними ныряли, — сообщила она.

— Знаю. Прочитала в твоей книге.

Мать вздохнула и кивнула.

— Приятно, что он хотя бы появился, — заметила я.

Мать промолчала.

— Может, он не такой уж плохой?

— Не бывает законченных негодяев, как и святых. — Мать вздохнула и вытерла глаза. — Хорошо, что он пришел.

— Хорошо, — согласилась я и уткнулась носом в мамино плечо.

Вернувшись домой, я повесила свое прекрасное платье в шкаф, зная, что больше никогда его не надену. Может, отдам Каре. Хотя, наверное, мода изменится за ближайшие три года. К тому же у Кары свои представления о прекрасном.

Из сумочки я достала серебряный доллар, из книжного шкафа — шкатулку для украшений, которую мне подарила Макси на восемь лет. Пластмассовая балерина кружилась под «Beautiful Dreamer». В шкатулке почти ничего не было. Вот серебряный браслет, подаренный отцом на последний день рождения, две банкноты по двадцать долларов за работу няней, снимок Дункана Бродки. Я стащила его из стопки неудачных фотографий, оставшихся от подготовки ежегодника «Лучше, чем ничего», — подумала я. Серебряный доллар и «Я горжусь тобой». Мать, которая меня любит, иногда даже слишком. Отец, который любил меня. У многих детей нет и этого.

Я порылась в шкатулке и нашла то, что искала: свою старую серебряную погремушку с гравировкой «ДЖОЙ». «Пригодится для братика», — решила я. Сунув игрушку в карман, я отправилась на поиски полировочной пасты.

41

Дни складывались в недели, недели превращались в месяцы, осень сменилась зимой. Я поняла о горе кое-что важное. Можно хотеть исчезнуть, мечтать о забвении, вечном сне, бегстве в придуманную реальность или о прогулке с полными карманами камней до реки, темная вода которой сомкнется над головой. Но если у тебя есть дети, паутина мира держит крепко и не дает упасть, как бы страстно ты не желал падения.

Френчи поскреблась в дверь. Я выпустила ее на улицу и впустила, когда она заскулила. Туфли стали малы Джой, и я сводила ее в магазин за новой парой, а также зимними ботинками и новой зимней курткой. Когда она выпьет все молоко, я пойду и куплю новое… и если кто-то заметит под моим длинным пальто голубой мужской халат, то промолчит. Я готовила ужины, загружала посудомоечную машину, разгружала ее, снова готовила и снова загружала машину. Падали листья — я сметала их с тротуара. Шел снег — я убирала его лопатой и посыпала солью крыльцо. Я старалась не плакать, доставая лопату из кладовки, и не вспоминать, как мы с Питером пререкались из-за очередности.