Ненавижу тебя, сосед - Лина Манило

время — снимал на телефон тайком, потому и уселся в кресло напротив Никиты. Не знаю, что будем делать с этой записью, но пусть будет.

Никита закуривает, положив руку на спинку дивана, молчит.

— Это от тебя меня тошнит, — признаюсь и наливаю стакан воды, жадно пью, но в горле такой комок отвращения, что насилу несколько глотков получается сделать.

Никита, решивший вылить на меня всё своё дерьмо, говорит:

— Я вообще не понимаю, за что такому голодранцу, как ты, всё должно было на голову свалиться. Чудесное обретение папули, да не абы какого, богатого. Это ж надо. Лучше бы ты в своей глуши остался, да там под забором и сдох вместе со своей вирусной мама…

И вот тут я не могу удержаться. Все обещания летят к чёрту. Если бы он не трогал маму, если бы только он её не трогал. Только не её.

Торпедой лечу вперёд, но Обухов быстрее — он будто был готов к моему срыву: бросается вперёд, наперерез, сбивает меня с ног, как заправский регбист. В солнечном сплетение вспышка глухой боли, а перед глазами кровавые пятна.

— Она не виновата, что заболела, — хриплю, когда Обухов всё-таки оттаскивает меня в сторону. — Она была в тысячу раз чище и лучше такого говна, как ты. Ты подонок, тварь. Не смей её трогать, даже касаться не смей!

— Не надо, Лавр, он же этого добивается. Он же провоцирует. Демид, твою дивизию, уймись! Приди в норму!

— Ты ж мой голос совести, — выдыхаю и отхожу подальше к окну, дышу хрипло, и мозги постепенно на место становятся.

В дверь звонят, я пользуюсь поводом и выхожу на улицу. Кожа горит, не чувствую холода, когда иду по двору к воротам.

— Кто вы? — спрашиваю у невысокой женщины в яркой дутой куртке. Она интересуется, не Никита ли я, а если не он, то просит позвать.

Она достаёт из сумки какую-то бумажку, машет ею в воздухе, и буквы мелькают, сливаясь со штампом. Хм, на повестку похоже…

Я оборачиваюсь, машу рукой торчащему в окне Обухову и прошу позвать Никиту. Мне делать здесь нечего, пусть сам разбирается, но что-то во дворе меня удерживает. Я отхожу к беседке, слежу за входом, а Никита как-то весь оседает, когда ему предлагают расписаться. Да что ж там случилось?

— Это мой сюрприз, — Обухов выходит следом, присаживается на лавочку внутри беседки. — Повестка в суд.

— Чего?

— Ну как же? Он же девушку забеременел, а ответственность нести не хочет. У Рузанны уже срок хороший, она в суд подала на установление отцовства, так что будет наш герой-отец платить алименты по всей строгости закона.

— Как у тебя это вышло? — я искренне не понимаю, а Обухов лишь улыбается загадочно.

— Просто у меня фантастический дар убеждения, а я ещё умею оказываться в нужное время в нужном месте и заводить правильные разговоры. Но это случайно вышло. В смысле, что меня сразу взбесило малодушие Никиты, я ещё тогда подсуетился, но вот, повестка пришла как раз сейчас. Вовремя.

— Ну ты и жук.

— Зато панцирь крепкий, — смеётся, а я смотрю на Никиту. Он стоит спиной к беседке, плечи опущены, а женщина в ярком пуховике давно ушла, выполнив работу.

Он лишь оборачивается на нас, мнёт в кулаке повестку и сплёвывает себе под ноги.

Дальше события развиваются стремительно: приезжает полиция, опрашивает всех пострадавших, выясняет детали. Никита отпирается, и съёмка на телефон Ильи — не доказательство, но весомый повод трясти именно Ника. А после оказывается, что не он один умеет камеры ставить.

— Я поставил, когда мама Альцгеймером заболела, — говорит Гена, хозяин соседнего дома. — Она могла в любой момент уйти и потеряться. Вот и понатыкал на заборе, чтобы иметь возможность хотя бы узнать, в какую сторону она пошла. Так и остались.

Яся качает головой, а Даша, прищурившись, спрашивает:

— Они точно только по периметру двора?

— Да, — смеётся Гена. — Не волнуйтесь, это просто безопасность. Но, как оказалось, камеры нужно не только ставить, но ещё и смотреть в них, но мамы уже нет. Но если бы спохватился раньше, ничего бы не произошло. Простите, девочки, всё-таки я во многом виноват: камеры не проверял, лаз не заделал. Так что за следующий месяц — нет, два! — я с вас оплату не возьму.

Ивашкина радостно хлопает в ладоши, ойкает и краснеет.

— Спасибо вам, Геннадий, это очень щедро, — Яся улыбается и робко жмётся к моему боку. Энергетика шумного Гены её подавляет. — Нам очень нравится ваш дом, он уютный.

— В нём когда-то жило очень много любви, вот и аура осталась хорошая, — Гена улыбается чуточку грустно и, хлопнув себя по коленям, поднимается с дивана и идёт к выходу, но вдруг оборачивается. Став совершенно серьёзным, говорит: — Я слишком люблю этот дом, и никакому сопляку не позволю без моего ведома в нём шуршать.

Это звучит как угроза, и я Никите не завидую. Гена — мужик отличный, но тормоза у него периодически ломаются.

— Правда, на камерах видно, как Никита через лаз вошёл, а потом в окно влез? — беспокоится Яся, а я целую её в макушку и это громче любых слов.

Обухов сидит, закинув ноги на подлокотник, болтает ступнями в жёлто-чёрных носках.

— Вот так, да. Нет, я гений всё-таки, — бормочет себе под нос, а заинтересованная Дашка подходит ближе и осторожно в экран телефона заглядывает. — Рыжая, хочешь научу видосы монтировать? Не, ну чего ты морщишься, я умею.

— Ты что делаешь, Обухов? — Даша упирает руки в бока, но глаза её смеются.

— Да так. Это называется «тем же по тому же». В конце концов, репутацию Демида надо отмывать. Оп-ля, готово! Смотрите признательное видео Никиты во всех смартфонах универа! — Илья кровожадно улыбается, а меня ржать тянет. — Может, псевдоним взять? «Карающий меч!» или «Правдоруб»? А может, «Вершитель справедливости»? А пофиг, моё имя слишком красивое, чтобы его за псевдами прятать.

— У меня от тебя сейчас голова взорвётся. Ты так много болтаешь, — сокрушается Даша, а Обухов вдруг поднимается, кинув телефон на кресло.

Дашка ойкнуть не успевает, я — даже моргнуть, а Илья обхатывает её плечи руками, притягивает к себе и впивается в губы жадным поцелуем.

Смотреть на это — почти неприлично. Даже мне хочется отвернуться, ибо ощущение, что подглядываю, столько в поцелуе страсти и неприкрытого эротизма.

— Вот, Дарья, единственный способ заткнуть мне рот. Пользуйся почаще и не благодари.

Все звуки мигом стихают, мы ошарашенно следим за картиной, и только Ивашкина едва слышно говорит: «Она его сейчас убьёт». Но Даша