Виктория Рутледж - Долгий поцелуй на прощание

Не хватало еще разговоров по телефону. Кэт старалась проигнорировать звонки, но они не прекращались. Она положила красную ручку «Биро», вынула изо рта синюю и взяла трубку.

— Уилл, пожалуйста, оставь меня в покое, — твердо сказала Кэт. — Даже если бы я знала, что делает Изабель, я бы не сообщила…

На другом конце провода послышалось что-то взволнованное и неразборчивое.

Кэт закатила глаза и принялась бессмысленно чирикать на полях гранок паукообразные каракули.

— Ладно, вероятно, она делает ксерокопии. Стоит у ксерокса в шерстяных штанах и красном свитере, разговаривает с кем-нибудь из коллег о стилях вязки и детях, а не потчует россказнями о рождественской вечеринке с ребятами из отдела почты.

Уилл разразился длинной тирадой, и Кэт осторожно положила трубку на кучу бумаг. Взболтав синей ручкой кофе, она отхлебнула достаточно, чтоб набраться сил для дальнейшего разговора:

— Тебе нечего делать? Мне бы очень хотелось посвятить первую рабочую неделю обсуждению того, какое белье предпочитает Изабель, но пара-тройка других дел, требуют самого пристального внимания. Например, новая рукопись Роуз Энн Бартон.

В ответ раздались мученические возгласы.

— Попробуй цветы, — посоветовала Кэт. — Или котенка.

Она повесила трубку. Мимо проходила Изабель с кипой толстых конвертов чуть ли с метр высотой.

— Изабель, позвони, пожалуйста, Уиллу! Только чтобы сказать, что я уволилась и со мной больше нельзя связаться по этому телефону.

— О, не-е-ет, он теперь тебя донимает? — Изабель положила добрую половину конвертов на свободный участок стола Кэт. — Он мучил мою семью все Рождество, я тебе рассказывала. Бедная мама. Он тридцать пять минут изливался, как скучает по мне, и клялся никогда больше не оставлять носков на диване, и потом только маме удалось сказать, что она может позвать меня из кухни. Она пропустила все выступление королевы. Но, заметь, после этого он не звонил целых два часа.

— Ну, уже ведь прошло почти шесть месяцев. — Кэт пристально взглянула на Изабель. — Хотя ты «почти» все еще не хочешь примирения, бедолага уже хочет. Конечно, если тебе это нужно. Разве тебе не было одиноко без него в Новый год?

— Кэт, — удивилась Изабель, — я же говорила тебе, что была у родителей в Эдинбурге!

Кэт испытующе посмотрела ей в глаза и нажала кнопку «отослать», заметив на экранчике номер Элейн.

Изабель сломалась через две минуты.

— Хорошо, мне было немного одиноко, — призналась она. — Ну, даже очень одиноко. Но, ты знаешь, впервые за много лет я могла пойти гулять на Ройал-майл[40] в канун Рождества, и целоваться с полицейскими, и все в таком духе. Я знаю, это не то, что ты хочешь от меня услышать. Притворяться пять лет, что не видишь других мужчин! После этого так здорово поглазеть на ребят в килтах.

— Изабель!

— Ну, ты понимаешь, о чем я. Джозеф Файнс[41], — Изабель доверительно наклонилась и замолчала. Краска выступила на ее лице. — Нет. Ладно. Наверно, я лучше об этом пока помолчу. Я просто не могу заставить себя отказаться от удовольствия быть одинокой. Я вспомнила, как это прекрасно. — Она на секунду задумалась. — Знаешь, мне далеко не безразличен Уилл. Мы жили с ним со студенческих лет, и мне до сих пор хочется, чтоб у нас все сложилось. Но иногда меня пугает то, насколько мне нравится быть одной…

— Я понимаю, что у тебя с Джозефом Файнсом, — печально сказала Кэт. — Можешь считать меня ненормальной, многие уже так считают, но у меня то же самое с Ронаном Китингом. Я даже… — она предупреждающе подняла руку, потому что Изабель хотела возмутиться, — нет, я должна кому-нибудь сказать, я даже купила видеокассету с лучшими клипами «Бойзон» на рождественскую премию. Странная одержимость. Я уже семь раз просмотрела ее целиком.

— Заметим: Кэт Крэг всего двадцать два.

— Да, но он такой белокурый, такой надежный, такой ирландский…

— Внимание, тревога, — ущипнула ее Изабель.

К ним подошла Элейн.

Выйдя на работу после праздников, Кэт сразу поняла, что муж подарил Элейн на Рождество талон на посещение салона красоты. Ее всклокоченные мышиные волосы были уложены в пышную прическу, а ногти покрыты безупречно ровным слоем персикового лака. Элейн пришла на работу в туфлях без задников и с открытым носком, хотя все здание было окружено глубокими лужами. Ей хотелось продемонстрировать светло-голубой педикюр, но он скоро стал незаметен на фоне общего посинения ног.

— Я могла бы догадаться, что вы тут сплетничаете.

Элейн произнесла это с безуспешной претензией на легкость. Брови ее были выщипаны и подрисованы и выражали теперь вечный вежливый интерес, будто ей сунули под нос блюдо подозрительного вида канапе.

— Хорошо отдохнули за праздники, Элейн? — любезно спросила Изабель.

Элейн нахмурилась. Кэт вспомнила, что посещения салонов красоты положительно влияют на внешность, а не на характер. Так говорил ей Джайлс.

— Отдохнула? Боже, нет! Со всеми этими рукописями такое ощущение, что не уходила с работы. Дети не давали и минуты покоя, доставка из магазинов не работала, няня уехала на пять дней. И мне еще приходилось разбираться с этим.

Она указала на огромную стопку отказов. Сердце Кэт упало: она вспомнила, что Элейн просила ее напечатать сопроводительные письма к ним и разослать с курьерами вчера после обеда.

— И кстати, Кэт, где триллер, который я тебе дала? Звонил агент и требовал его.

Изабель скользнула прочь от стола, придав бровям тот же изгиб, что у Элейн.

Рукопись лежала в сумке Кэт. Она извлекла ее, лихорадочно пытаясь припомнить о ней хоть что-нибудь. Она начала читать ее в Хитроу, а потом прочла еще страниц шестьдесят и бросила на тумбочку, уверенная, что будь это нечто стоящее, ей вручили бы эту рукопись с другими словами.

— Не думаю, что это стоит предлагать к печати, — осторожно начала Кэт. — Она совсем… американская по стилю.

— Героиня?

— В духе Ирвина Уэлша или Амелии Эрхарт.

— Феминистка.

Элейн, очевидно, не понимала шуток. «Или не знает, кто такая Амелия Эрхарт», — с надеждой подумала Кэт.

— У меня сложилось впечатление, что повествование ведется от лица лошади, — заявила она.

Удивление на лице Элейн сменилось подлинным смятением.

— Вы прочитайте, если хотите, — предложила Кэт. — Не думаю, что поняла это произведение. Я, должно быть, тугодумка. Может, вам оно больше придется по душе.

Спасение в невежестве. А опора — в лести.

Элейн взвесила рукопись в руке. Перспектива рабочего стресса боролась в ней с шансом выхватить из-под носа Симона нечто необычайное, что ее помощница не смогла понять.