Элейн Гудж - Нет худа без добра

– Вчера вечером он учил твою мать играть в 'Тетрис". Ты когда-нибудь пробовала?

– У меня на игры нет времени, – ответила она более резко, чем хотела.

Но Уин вроде бы не заметил этого.

– Сейчас, может быть, и нет. Но, помнишь, когда мы только поженились и у нас не было денег заплатить за кабельное телевидение? – вспомнил он с улыбкой. – Все, что у нас было, это та колода карт. Когда я научил тебя играть в бридж, клянусь, ты уже не могла остановиться, пока не измучивала меня вконец.

– А ты, конечно, был слишком джентльменом, чтобы позволять мне все время проигрывать.

– А у меня не было другого выхода! Ведь ты играла до тех пор, пока не выиграешь или не измотаешь меня.

– Неужели это было так плохо? – сочувственно улыбнулась Грейс.

– Не всегда.

Его губы перестали улыбаться, но улыбка осталась в глазах, отчего вокруг их уголков побежали морщинки. Он чуть подвинулся, и половина лица попала в тень. Грейс вдруг вспомнила, как они после рождения Криса оставляли свет в коридоре на всю ночь, и лицо Уина на подушке рядом с ней тогда казалось рассеченным на две половинки – темную и светлую, подобно маске арлекина. Но Грейс никак не могла вспомнить, что чувствовала, когда Уин целовал ее… Или какие слова он шептал ей, когда они занимались любовью.

– Уин, я не хочу терять сына.

Ее голос дрогнул, и она заставила себя не расплакаться.

– Ты не теряешь его, – ответил Уин. – Он по-прежнему тебя любит.

– Тебе легко говорить.

– Может быть, ему сейчас нужно просто сменить обстановку. – Он умолк, словно подыскивал слова. – Судя по тому, что Крис мне говорил, здесь довольно напряженная атмосфера.

– Видишь ли, Уин, все эти дела с книгой, а теперь еще и приезд моей матери – знаешь, это, конечно, не пикник.

– Я говорил не о Корделии.

Грейс почувствовала, что ее щеки запылали.

– К чему ты клонишь?

Он пожал плечами.

– Я пришел не для того, чтобы судить тебя, Грейс. Поверь, меньше всего мне хотелось бы делать это. Благополучие Криса – моя главная забота. Совершенно ясно, что он несчастлив.

– Я знаю, что он несчастлив, – согласилась Грейс. – Но с каких это пор подросткам необходима особая причина, чтобы быть не в настроении?

– Я не виню тебя, Грейс, – повторил Уин.

– Тогда не забирай его у меня!

Она вскочила на ноги, почувствовав себя так, будто пытается удержать равновесие в стремительно мчавшемся поезде. Казалось, пол кренится и уходит из-под ног.

– Я…

Уин остановился, словно обдумывая то, что собирался сказать. Наконец, как бы признавая свое поражение, он развел руками и взглянул на нее. На его красивом, четко очерченном лице читались желание и смущение.

– Меньше всего мне хотелось бы сделать тебе больно, Грейс. Возможно, стоит дать Крису пожить пока у меня. До тех пор, пока не уедет твоя мать.

– А когда это произойдет?

– Не знаю. Она носится по Нью-Йорку, делает визиты старым друзьям твоего отца, кого она только могла разыскать, и пытается выколотить из них пожертвования на библиотеку. Кроме того, много будет зависеть от того, будет ли она выдвигать свой судебный иск или нет.

– Но… она не может… Эти письма…

Теперь уже вся комната ходила ходуном, раскачивая Грейс из стороны в сторону.

– Ты говоришь, что они написаны твоим отцом, – терпеливо, словно разговаривая с ребенком, объяснил Уин. – Но было ли их авторство подтверждено графологом? И даже если это так, готова ли ты к тому, что его свидетельство будет оспорено в суде другим экспертом со стороны твоей матери?

– Уин, я знаю почерк отца. Нет сомнения, что это подлинные письма. Он поднял руку.

– Давай не будет отходить от темы. Корделия может пробыть здесь еще неделю, возможно, две. За это время многое может измениться в судьбе Криса. Обещаю тебе, что не буду склонять его к какому-либо окончательному решению. Потом, когда ситуация прояснится, мы обсудим это с его психотерапевтом – все втроем. И вместе решим, что для Криса лучше всего.

Грейс ощутила огромное облегчение. Это было не совсем то, на что она надеялась, однако лучше того, чего так боялась. Ей было трудно стоять, и она вдруг поняла, что сегодня почти ничего не ела и поспала прошлой ночью всего лишь несколько часов. В следующий момент она обнаружила, что падает на ковер – медленно и даже изящно, как будто собирается встать на колени для молитвы.

Уин подошел к ней, опустился на колени и бережно обнял. Странно – вместо того, чтобы встревожиться, Грейс ощутила себя непривычно легко и спокойно. Он не прижимал ее к себе, как в тот день, когда она сказала, что между ними все кончено, а просто держал ее нежно, почти робко, как будто собирался потанцевать с ней. Слезы брызнули у нее из глаз.

– О, Уин…

Она уткнулась ему в плечо.

От него исходил слабый запах улицы и дорогой кожи – запах, так же знакомый ей, как ее собственный. Его руки сжимали плечо Грейс почти конвульсивно.

– Я снова и снова проигрываю в голове нашу историю… – Голос Уина звучал напряженно, почти сдавленно. – Все время пытаюсь найти новую концовку. И не могу.

Грейс слышала это и раньше, но тогда она была словно одета в стеклянный панцирь и его покаянные слова звучали глухо и отдаленно, соскальзывая по стеклу вниз подобно дождевым каплям, бегущим по ветровому стеклу быстро летящего автомобиля. Теперь же слова Уина проникали ей в мозг.

– Я простила тебя давным-давно, – сказала Грейс, встретив взгляд его голубых глаз, полных печали.

– Но не достаточно быстро. – В его тоне она уловила легкую горечь, которая сменилась в последующих словах раскаянием. – Но Бог свидетель, у тебя были для этого серьезные причины.

– Послушай, Уин, зачем вспоминать все заново?

– Затем, что… – он сглотнул слюну, – я подумал, что несмотря на все, что тогда произошло, у нас была чертовски хорошая жизнь.

– Часть ее была хорошей.

– Я утром завязываю галстук и ухожу из дома, раздумывая, подходящий это галстук или нет. Помнишь, ты всегда выбирала мне галстуки? И еще кофе. Я никак не могу сварить хороший кофе. Кладу столовую ложку на чашку воды, но он получается слишком крепким. Покупаю кофе в закусочной недалеко от моего офиса, но мне противно пить его из пластмассовых чашек.

– Да, кофе я делать умею, – согласилась Грейс. – А ты забыл, как у меня всегда подгорали английские сдобные булочки?

– Они все равно мне никогда особенно не нравились. И кто сказал, что ты должна была кормить меня?

– Уин… не надо.

– Грейс, пожалуйста. Я люблю тебя. И никогда не переставал любить.

Становится слишком горячо, подумала Грейс, слегка запаниковав. Но разве в последнее время Уин не вел дело к этому? И разве она до известной степени не поощряла его?