Надменный индюк - Эмилия Марр

Не смогла сдержать счастливой улыбки от прочтённого сообщения, а посмотрев на Сашку, поняла, что он наблюдал за мной. Не скрываясь, подмигнула ему, а после показала язык и как ни в чем не бывало продолжила сборы.

Тётя Таня тоже постоянно что-то делает возле Сашки. То руки ему массирует, то ноги. Помогает ему сгибать и разгибать их. Готовит к первой прогулке после операции. Сначала по палате. А завтра, если всё будет нормально, то и вдоль коридоров больницы.

На ночь я отправилась домой. А утром со справкой в руках, как и советовала тётя, пошла в универ.

Так продолжалось в течение недели: с утра – на учёбу, потом – к Сашке в больницу, вечером – домой. Дядя появлялся раз в день, общался с сыном и уезжал. Тётя и я попеременно ухаживали за Сашей. Он уже начал вставать. В такие моменты к нам присоединялся Давид, и два друга совершали медленные прогулки по коридору туда и обратно.

Сам Давид же к концу недели готов был к выписке. Раны заживали. И уже не требовались постоянные перевязки. Но он сам отказался покидать палату. На что его мама пожала плечами и уехала с пожеланиями скорейшего выздоровления Саше и надеждой на встречу уже вне больницы.

Тётя теперь приезжала, только чтобы привезти еду, её постоянного присутствия не требовалось. С утра с Давидом, после обеда и со мной – этого Сашке было достаточно.

И если до этого времени Давид никак не проявлял открыто ко мне своего отношения, то, как только обе мамы уехали, нам в палату стали привозить цветы. Каждый день, приехав в больницу, я спускаюсь в приёмный пункт и забираю у курьера букет. Записки складываю в свою сумочку. Лично мне отправитель ничего не говорит, лишь смотрит на меня и мою реакцию, постоянно находится рядом со мной и веселит, поэтому и я молчу по поводу цветов.

Каждый день Давид открывается мне с новой стороны, как парень и как друг. С какой серьёзностью он отнёсся к словам врача и следует его инструкциям по выполнению всех заданий для Саши, соблюдению распорядка дня, режима питания. Никогда бы не подумала, что брутальный пофигист, мажор, грубиян и задира может с такой основательностью выполнять поручения и опекать друга.

Он постоянно поддерживает в палате хорошее настроение. Не смешит жёстко, всегда знает меру, так как смех всё ещё причиняет Сашке боль. Обязательно найдёт, как прокомментировать еду из столовой, количество и качество разных журналов на столе, оставшихся от предыдущих больных. Или, что особенно меня веселит, как он мило, но настойчиво отшивал женский медперсонал, который так и норовил прийти к нам в палату, за… чем-нибудь. А иной раз бессовестным образом «просто поболтать». И если Саша активно флиртовал с ними, особенно с новой рыженькой сестричкой Олей, Давид с полным хладнокровием подходил к этому вопросу. Никогда ни на одной медсестре он не задерживал взгляда более положенного этикетом времени, смотрел, просто чтобы понять, кто пришёл.

Мне это и льстило, и в то же время напрягало. Из-за меня он отказывается от новых знакомств в лице явно заинтересованных в нём девушек. А если я всё равно его не подпущу к себе, не будет ли это выглядеть неправильно? Хоть он больше не подходил ко мне с предложением объясниться, я всё равно чувствовала на себе его долгий задумчивый взгляд, выражающий искренность его чувств и трепетное ко мне отношение. Иной раз мне даже казалось, что это я здесь лежу и за мной организован уход.

Наша палата была заполнена цветами, не вычурными, а простыми, полевыми. Их всё так же приносил курьер каждый день. Давид никак не комментировал их, просто объясняя, что это красота для настроения.

Иногда в букетах я находила милые послания типа: «Всегда улыбайся – тебе так идёт улыбка» или «Ты прекрасна – как и этот солнечный день». А сегодня вообще записка гласила: «Я скоро поеду к Ире, чтобы потребовать объяснений, почему она покушалась на меня, и одновременно с благодарностью. Ведь если бы не это, я не смог бы видеть тебя каждый день. Я готов вновь попасть в аварию, лишь бы за мной ухаживала ты».

«Идиот, честное слово!»

Но насчёт Иры мне идея нравится. Я бы с удовольствием нашла её и придушила. Или что ещё хуже. Она чуть не убила двоих очень дорогих мне людей!

Написав на листочке «Я с тобой», незаметно для Сашки вложила его в руку Давида.

Но внутри меня всё же не отпускала ситуация, что Сашка не захотел её сдавать. Почему? Я должна об этом узнать до того, как поеду к ней. Понимая, что при Дэве Сашка не расколется, сломала голову, как устроить всё так, чтобы оказаться с другом наедине.

Единственный вариант хотя бы несколько минут побыть без Давида – увести Сашку на прогулку в соседнее отделение.

И как только Давид отлучился из палаты, схватила Сашку за руку и осторожно потянула к выходу.

– Надо поговорить, Саня. Поспеши, давай прогуляемся.

Романов сначала не понял, а потом с ехидной улыбочкой и озорством в глазах стал подтрунивать надо мной:

– Неужели леди Ди решила посоветоваться со мной насчёт Дэва и его цветочков?

Остановилась – теперь озадачилась я – а потом просто кивнула. Пусть думает, что разговор будет обо мне, лишь бы поскорее смыться. Если начну объяснять, то дело затянется и может вернуться Давид.

Помогаю Сашке спуститься с кровати, подаю костыли, и мы потихоньку двигаемся к двери. Оглядываюсь по сторонам, вижу, что путь свободен, подаю знак другу, и мы выходим из палаты.

Поворачиваем в другую сторону, нежели обычно.

– Ого, а разговор-то обстоятельный предстоит, да, Ди? Раз ты решила меня похитить в другое отделение.

– Ой, заткнись, Романов, и иди быстрее, пока твой дружбан нас не застукал.

– Да у вас всё серьёзно, я посмотрю. Припёрло, да, Дианка? Дэв, как только ты покидаешь палату, сразу чернее грозовой тучи становится. При тебе лицо держит, но я же вижу, что из последних сил. Маринуешь парня, не подпускаешь к себе. А он уже взорваться готов.

Усмехаюсь. Да, наша прогулка уже себя оправдала. Столько, оказывается, интересного можно узнать, действуя не по плану.

Но, чёрт побери, прям услада для моих ушей такие новости слышать.

– Как интересно. А он ничего тебе не рассказывал? Ты только сам выводы делаешь?

– Бля, Ди! Ты серьёзно?! – возмущённо остановился. – Ты из него такого лошка сейчас делаешь, я уже сомневаюсь, этот ли человек