Песня о любви - Эль Кеннеди
Я слышу, как кто — то тяжело дышит рядом со мной, и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на преступницу, которая это со мной сделала. Эта девица нагло ввалилась в мой дом, открыла банку пива и бесцельно спустилась сюда любоваться озером, будто она в гребаном отпуске. Я не знаю, кто она, но...
— Уайатт?
Я замираю, услышав своё имя, слетающее с её губ. Требуется секунда, чтобы узнать её.
— Блейк? — я выплевываю полный рот озерной воды. — Какого черта ты здесь делаешь?
Мы оба барахтаемся в воде, размахивая руками и ногами.
— Я? А ты что здесь делаешь? Здесь никого не должно было быть!
Тут она меня поймала. Я действительно уехал из Нэшвилла и приехал на Тахо, никому не сказав. В свою защиту могу сказать, что я постоянно так делаю. Не знал, что нужно рассылать маршруты всем друзьям семьи всякий раз, когда мне становится неспокойно.
— О боже, я реально вижу своё дыхание, — бормочет она. — Может, обсудим это на суше?
Не дожидаясь ответа, она начинает плыть к берегу. Я плыву за ней, и мы оба, насквозь мокрые и неконтролируемо трясущиеся, вытаскиваем себя по лестнице на пирс. И моя левая скула пульсирует. Я осторожно дотрагиваюсь до нее и морщусь.
— Ты швырнула в меня пивом, — обвиняю я.
— Потому что ты подкрался ко мне сзади в темноте и зарычал. — Не выказывает ни капли раскаяния она.
— Я не рычал. Я сказал «эй».
— Это звучало как рык.
Я стискиваю зубы.
— У меня был хриплый голос, потому что я только проснулся. И увидел грабительницу на моём пирсе...
— О боже, ты такой драматичный. Это и мой дом тоже.
— Ага, дом, в котором тебя не должно быть.
— Тебя тоже!
— И это даёт тебе право швырять в меня пивной банкой? — парирую я.
— Ты толкнул меня в озеро! — возмущается она.
— Нет, ты споткнулась и потянула меня за собой.
Мы сверлим друг друга взглядами. Мы похожи на утопленников. Каштановые волосы Блейк прилипли к лицу и щекам, а зубы стучат так громко, что я слышу этот звук.
— Мне нужно снять мокрую одежду, — ворчит она, прекращая самый утомительный спор в моей жизни. — Я реально думаю, что у меня гипотермия.
— Нет у тебя гипотермии.
— Откуда ты знаешь? — бросает она через плечо, топая прочь.
Я смотрю, как она уходит, и разочарование пригвождает меня к месту.
Блейк Логан.
Твою мать.
Из всех людей, которые могли бы помешать мне наслаждаться летом, Вселенная послала ко мне ту самую девушку, которую я избегал годами.
Подавляя стон, я плетусь к шезлонгу, где мирно спал, пока Блейк не решила испортить мне вечер. Моя акустическая гитара прислонена к соседнему креслу, заваленному бумагой — все листы, которые я вырвал из блокнота, разбросаны по тканевой поверхности. Я собираю бумаги, пихаю их в тетрадь, затем хватаю гитару за гриф и поднимаюсь по лестнице на главную террасу. Каждый шаг сопровождается хлюпаньем промокшей одежды.
Блейк заходит не через кухню, а огибает дом сбоку. Я догоняю её, когда она вваливается в прихожую — огромную комнату, полную крючков для одежды, обувных полок и шкафчиков с пляжными полотенцами. Блейк подходит к длинной скамье, тянущейся вдоль стены. Заметив, что я стою в дверях, она снова сверлит меня взглядом.
— Отвернись, — приказывает она.
Я предоставляю ей уединение, но невозможно не слышать, что происходит за спиной: хлюпающие, чавкающие звуки, когда она снимает промокшую одежду; каждый предмет падает на пол с глухим шлепком.
Блейк Логан снимает одежду.
Господи Иисусе.
— Всё, — говорит она минуту спустя. — Я одета.
Я с облегчением вижу, что теперь на ней королевско — синий халат. Вот только он всё время сползает с плеча, воротник распахивается ровно настолько, чтобы дразнить изгибом ключицы и гладкой бледной кожей под ней. Готов поспорить, ее соски затвердели от холода. Интересно, какого они цвета. Наверное, бледно — розовые. Как маленькие круглые розовые жемчужинки.
О чёрт.
У меня встаёт.
— Хватит на меня пялиться, — бормочет она. — Это не моя вина.
Она думает, я пялюсь. Ну и ладно. Лучше так, чем если бы она знала, что я представляю, как лижу её соски.
Блейк трясет головой, и вместо того, чтобы выглядеть как мокрая собака, она выглядит как мокрая богиня. Длинные пряди прилипают к ее бледным щекам темными лентами. Я отвожу взгляд и пытаюсь отвлечься от своего полувставшего члена, стягивая промокшую толстовку. Бросаю ее на скамейку, избегая при этом испепеляющего взгляда Блейк, и напоминаю себе: вот что бывает, когда ты давно не трахался.
Это всё именно поэтому. Шесть месяцев воздержания дают о себе знать. Девушка в халате никакого отношения к этому не имеет.
— Почему эта штука такая огромная? — Она приподнимает один рукав и смотрит, как он свисает. Она действительно тонет в этом халате.
Я криво усмехаюсь.
— Почти уверен, что это халат Дина.
— Откуда ты знаешь?
Я указываю на нагрудный карман. На нём белыми нитками вышиты инициалы ДДЛ. Дин Ди Лаурентис. Халат, который взял я, помечен инициалами ДТ. Джон Такер.
— У них одинаковые халаты с монограммами? — вздыхает Блейк. — Почему они такие?
«Они» — это мой отец и его друзья по колледжу. Они как братья, только из тех слишком близких, вечно лезущих в чужие дела братьев. Они общаются каждый день в своих многочисленных групповых чатах. Отдыхают вместе. Делятся непонятными шутками и затянувшимися розыгрышами, которые никто из детей не понимает и не пытается понять. Это... немного слишком.
— Может, когда ты большую часть жизни носил хоккейную форму, тебе нужно, чтобы твоё имя было на каждой другой вещи, которая у тебя есть, — отвечаю я. — Почти уверен, они заказали эти халаты после того, как Такер построил ту сауну на заднем дворе для принцессы Алекс.
Пока Блейк направляется к двери, ведущей в дом, я сбрасываю спортивные штаны и боксеры и натягиваю свой халат. Он мне впору, но я выше Блейк почти на фут (примерно на 30 сантиметров) и тяжелее как минимум фунтов на семьдесят (примерно 32 кг) за счёт мышц. Я оставляю нашу сброшенную одежду на скамье. Закину в сушилку позже. Сейчас мне нужно согреться.
Я следую
