Причина бессонных ночей - Даша Коэн

знаешь, что моя женская интуиция меня никогда не подводит.

— Знаю, — ухмыльнулся родитель и убрал со стола свои сканворды, а затем и сам поднялся на ноги.

— В нашу группу хотят засунуть мерзавца, — погрозила я кулаками неведомо кому.

А вот отец почему-то мои опасения сильно не разделял. Посмотрел на меня тепло, а затем вдруг рассмеялся. Да так заразительно, что я и сама улыбнулась.

— Ты чего?

— Бедный мажорик, — кашляя, хохотал отец, — он еще не знает, с какой змеей ему предстоит учиться.

— Папа!

— Закусает ведь насмерть или придушит!

— Очень смешно...

— Помянем его спокойную и развеселую жизнь, — не мог остановиться и все веселился отец, пока я хлопала недоуменно глазами.

— Да тише ты, соседей ведь разбудишь.

— Все, все, молчу..., — и еще прихохатывая, пошел к себе в комнату, на боковую, отец, пока я качала головой, не понимая до конца, что тут смешного.

И вот сейчас, лежа на своей кровати и глядя на хмурое столичное небо, я могла признать только один неоспоримый факт: спокойная жизнь кончилась лишь у меня.

Эх...

* * *

Но впереди была еще неделя каникул, а значит, я еще могла изменить ход ситуации и надавить на Летова. Ведь он мне обещал, что переспит с Кочетковой ради общего и, несомненно, благого дела. Да и сам Захар, будучи родом из благонадежной и влиятельной семьи, уж точно не захочет на занятиях дышать одним воздухом с каким-то там прибабахнутым мажором без стыда и совести.

И если уж смотреть правде в глаза и худо-бедно прогнозировать будущее, то этот Исаков (или как его там?) просто окажется аутсайдером в нашей группе, где все как на подбор приличные ребята. Никто не захочет водить дружбу с дегенератом и нарушителем закона. Его будут сторониться. Его станут обходить по широкой дуге. Смотреть с высока и пренебрежительно. Он превратится в посмешище!

Так что, пусть себе учится, но где-то не у нас.

И откладывать в дальний ящик я этот острый вопрос не собиралась, а потому снова взяла телефон и написала Летову, напоминая, что именно он обещал мне, да и всей группе сделать.

«Кочеткова, Захар!»

Конечно, я не думала, что парень ответит мне в такую рань, и была права. Лишь ближе к трём часам дня от Летова прилетело сообщение с единственным словом:

«Помню».

И только я уже было собиралась продавить одногруппника, дабы он как-то быстрее делал свою работу, но тут же прилетела еще она эсэмеска:

«Проблем не будет, не волнуйся».

И я выдохнула. Нет, правда. Ведь Летов хоть и был самоуверенным засранцем, но никогда не заставлял сомневаться в том, что его слова пустые.

И уже на следующий день я встретилась в кафе с Хлебниковой и Плаксиной, чтобы и обсудить как раз этот момент. И плевать, что там Ритка думает по этому поводу. А она, кстати, ожидаемо была не в восторге.

— Как ты могла вообще такое предложить ему, Яна? Ведь ты же знаешь, что я люблю Захара, — едва ли не стонала девушка, а я только закатила глаза.

Любит она! Ну и как бы до лампочки. Тем более, что шансы Плаксиной охомутать Летова категорическим образом стремятся к нулю. Так что, мне ее жаль, конечно, но не настолько, чтобы все переигрывать.

— А я знаю, что он никогда не посмотрит в твою сторону, пока ты не перестанешь вешаться ему на шею и бессовестно себя предлагать.

— Это не так! — горячо возразила Плаксина, но ее тут же осадила Хлебникова.

— Яна права.

— У Захара пунктик на прилипалах, Рита, и все в курсе насчет этого, — закивала я головой, — он просто ненавидит, когда телки на него вешаются. Вот и тебя терпит только потому, что хорошо воспитан.

— Вы жестокие!

— Мы твои подруги, Рит, — пожала плечами Машка, — а ты ведешь себя как попрошайка.

— Но...

— Начни себя уважать и, возможно, тогда..., — поджала я губы.

— Все равно, это не отменяет того факта, что ты сделала мне больно, Яна. Теперь я буду знать, что Захар был с Кочетковой и страдать. А тебе все равно?

— Пф-ф-ф, — рассмеялась я, — Летов перебрал добрую половину потока! Подумаешь, одной больше, одной меньше.

— Даже когда этот плюс один происходит с подачи лучшей подруги?

— Ладно, Рит, давай все отменим. Раз так, то пиши ему сама, что все — отбой, — и я протянула девушке свой телефон. — Хочешь учиться бок о бок почти пять лет с каким-то безумным полудурком? Да не вопрос вообще. Твои чувства в данный момент, несомненно, важнее, чем общее благо нашей группы. Только потом не обижайся, когда все на тебя будут смотреть с осуждением.

Плаксина долго глядела на мой мобильный, жуя нижнюю губу, но все же через какое-то время кивнула. И отвернулась, пуская одинокую слезу и дуя губы.

Обиделась. Ну, так кому сейчас легко?

— Кстати, — отхлебнув из чашки облепихового чая, кивнула Машка, — забыла тебе сказать, что после того, как ты внезапно уехала из клуба, вернулся тот парень.

— Какой? — удивленно приподняла брови, делая вид, что не понимаю, о ком идет речь, а я сама чуть воздухом не подавилась, и грудь вдруг сдавило, будто бы раскаленной колючей проволокой.

— Ну тот Тим, с которым ты целовалась.

— Я с ним не целовалась, — фыркнула я и словила горячий удар жара вниз живота, всего лишь от воспоминания того, как язык парня нырнул в мой рот. Как толкнулся внутри, вышибая из меня здравый смысл. А его руки...

Так, стоп!

— Неважно. Короче, он приехал примерно спустя минут тридцать, как тебя не стало. Пробыл еще пару часов и снова свалил, но на этот раз уже в компании Летова, Царенова и еще трех девиц сомнительной репутации.

Меня передернуло. Плаксина на этом моменте всхлипнула.

— А я так просилась с ними, но меня не взяли.

— Ой, дура! — закатила я глаза, а Машка покачала головой.

— Это, по ходу, не лечится.

Да уж, тяжелый клинический случай, но что уж тут поделать?

Поболтав еще какое-то время, мы с подругами распрощались. А уже дома я сделала кое-что совсем нелогичное: полезла на страничку Летова и зачем-то попыталась найти среди его знакомых того самого Тима, будь он неладен. Но провалилась по всем фронтам, обнаружив, что одногруппник ограничил доступ к спискам друзей.

Черт!

И вот тогда-то я все-таки достала свой личный дневник, который начала вести сразу после смерти мамы, чтобы хоть как-то выплеснуть всю свою боль, тоску и отчаяние. С тех пор прошло четыре года, а привычка описывать новый день безмолвному слушателю так и прикипела ко мне.