Пенелопа Уильямсон - Хранитель мечты

Арианна знала: если она произнесет клятву верности, то станет Рейну женой в полном и окончательном смысле этого слова. Она получит непререкаемое право делить с ним ложе, рожать ему детей и управлять его замками, она будет неразлучна с ним всю жизнь — и все это с честью и гордостью, как она мечтала совсем недавно. Но взамен ей придется принести великую жертву: вся ее преданность, вся ее верность будут отданы навеки только ему, нормандцу, ее мужу.

Ну и что же? В клятве верности нет стыда, сказала себе Арианна. Оруженосец приносит ее своему рыцарю, рыцарь — сюзерену, а сюзерен — королю. Такая вот цепочка взаимного уважения и лояльности столетиями сковывала мужчин... но женщины... ни одну из них никогда не просили при — нести клятву верности, потому что считалось, что у женщины нет ни чести, ни гордости — ничего, кроме чрева и земель которые она может принести в приданое. Ни один мужчина не смог бы увидеть в жене своего верного вассала, потому что это значило бы, что она перестанет быть «его рабой, кроткой и покорной», а станет ровней ему. Ни один мужчина не захотел бы стать ровней женщине. Ни один — кроме Рейна.

— Клянись же, Арианна! Скажи нужные слова.

Она открыла рот, но не смогла издать ни звука. Рейн выпустил ее руки.

— Постойте, милорд, постойте! — Теперь уже она схватила его за руки и сжала их на рукояти меча. — Постойте же! Я сделаю это... потому что... потому что я хочу это сделать.

Перед глазами все поплыло, и горячие соленые слезы покатились по щекам, попадая в рот. Арианне было все равно, она смотрела на две пары рук, сжимающих меч (ее — маленькие и белые, его — большие и смуглые). Всего лишь плоть, прильнувшая к плоти, — нет, больше, гораздо больше! Ей вдруг показалось, что в них течет сейчас одна, общая кровь, и одно общее сердце бьется разом в его и ее груди.

И она произнесла простую клятву верности, изменив одноединственное слово.

— Я, Арианна из рода Гуинедд, согласна стать твоим вассалом и... женщиной из числа твоих людей. Клянусь Богом и всеми его святыми, что мои верность и честь пребудут с тобой, что бы ни случилось.

Рейн поднял ее с колен, и Арианна подставила лоб, чтобы принять традиционный поцелуй милости. Но он отбросил меч и подхватил ее, приподняв одной рукой. Другая, как обычно, нырнула ей в волосы, запрокидывая голову. Арианна потянулась навстречу. Рейн втянул ее губы в рот, словно хотел всосать в себя ее душу, потом раздвинул их и вошел в ее рот, как входил в тело. Даже сладкий и хмельной вкус меда не мог заглушить его собственного вкуса. Арианна подумала, что готова целовать его вечно.

Потом он наклонился, чтобы подхватить ее под колени. Оказавшись в его руках, она расслабилась и позволила нести себя к кровати. Они упали вместе и принялись кататься от спинки к спинке, потому что каждому хотелось немного побыть сверху. Наконец Рейн победил. Он уселся, оседлав ее и глядя сверху вниз глазами, в которых вместо гнева был теперь голод, и которые пылали, как два факела.

— Теперь ты моя, — сказал он. — Мой вассал.

— Да, я — ваш вассал, милорд.

Рейн начал наклоняться снова, но потом помедлил и бросил взгляд через плечо. Арианна с удивлением следила за тем, как он спрыгнул с кровати и пошел к двери.

— Рейн?

— У меня есть кое-какие мысли насчет тебя, и благочестивые свидетели мне ни к чему, — сказал он, поворачивая статуэтку святого Дейфидда спиной к спальне.

Арианна счастливо засмеялась и простерла навстречу ему обе руки.

— Означает ли это, милорд, что вы собираетесь заняться со мной французскими извращениями?

— Возможно, возможно, — ответил он с улыбкой, которая на этот раз не исчезла, а осталась, освещая лицо. — Теперь, когда ты стала моим покорным и верным вассалом, пора и тебе научиться кое-каким французским извращениям.

Князь Гуинедд вложил Рейну в руки хирлас, выше краев вскипающий пенным медом. Длинные смуглые пальцы рыцаря сомкнулись вокруг старинного сосуда. Он ответил тестю улыбкой, в которой явственно угадывался вызов. Хотя хозяин замка и гость не обменялись ни словом, все присутствующие в зале притихли, наблюдая за безмолвным поединком взглядов. Однако очень скоро Рейн поднял рог к губам и приложился к огненно-пряной жидкости.

Арианна издалека следила за тем, как горло мужа движется с каждым долгим глотком. Оторвавшись от рога, он опустил запрокинутую голову, вытер рот тыльной стороной ладони, взгляды их встретились, хотя их и разделяло все пространство залы. Глаза Рейна сверкнули в неярком мерцающем свете факелов. Арианна ощутила этот взгляд, как поцелуй, короткий и горячий.

Она вспыхнула и отвернулась.

Она сидела рядом с матерью у громадного очага Дайна Эмриса, помогая готовить пряжу для ткацкого станка. В руках у нее были две отшлифованные палочки, между которыми сновали маленькие аккуратные руки матери. Они двигались быстро, с привычной ловкостью, и в свете очага напоминали трепещущие крылья белого голубя.

Прежде Арианна терпеть не могла мотать шерсть, но теперь это занятие вызывало воспоминания, ставшие дорогими, когда отдалились в прошлое долгие зимние вечера, проведенные за разговорами с матерью. Братья в это время практиковались в искусстве владения мечом и луком, и Арианна то и дело отрывалась от рукоделия, чтобы бросить в их сторону завистливый взгляд. Ее раздирали противоречивые желания: провести ли с матерью несколько нечастых часов наедине, за чисто женской беседой или бросить все и присоединиться к братьям в их шумной возне. Первое обычно побеждало: семья Гуинедд была слишком велика и политически влиятельна, чтобы Кристин имела возможность проводить с дочерью достаточно времени.

Арианна подняла задумчивый взгляд на гобеленовую ширму, раздвинутую перед очагом, чтобы отгородиться от жара ревущего пламени и преградить дорогу дыму, избыток которого неизбежно выходил в залу. Под сводами потолка он свивался в клубы, исчезая во мраке, залегающем среди могучих балок. Когда-то расписные и позолоченные, постепенно они все больше покрывались копотью. Кроме дыма там обитало гулкое эхо, отзывающееся на песню барда о красном драконе, давным-давно обитавшем в пещере на вершине горы Ир Уидда Фаур.

— Ты помнишь? — спросила Кристин, когда над головой затих последний слабый отзвук песни и бард дал недолгий отдых своему кругу. — Помнишь то время, когда ты была еще совсем крошкой и просыпалась по ночам от кошмаров? Тебе снилось, что под кроватью живет дракон, который питается только маленькими девочками.

Арианна засмеялась и кивнула. Еще бы ей не помнить! Но даже более живо она помнила покой, который находила в материнских объятиях, — покой и убежище ото всех страхов мира. Стоило только закрыть глаза, чтобы оживить в памяти густую волну высветленных солнцем волос, в которые она зарывалась лицом, и прохладу губ, касающихся щеки утешающим поцелуем.