Валери Блок - Рождество наступает все раньше

– Ну и что, – ответил Никки, почему-то разозлившись. – Он поступил неправильно. Почему ты все время, как помешанная, беспокоишься, что он подумает? По-моему, ты уже достаточно взрослая, чтобы давно уже разобраться со своими комплексами относительно родителей.

Он хочет ее оскорбить? Разве она помешалась на Фарло? Никки был непроницаем. Джастин легла щекой на стол.

– Вообще-то надо бы спросить тебя: «Что это должно означать?», но я слишком устала и мне все равно.

Он сел рядом с ней, очень близко. Она посмотрела на него, не поднимая головы со стола, – такой внимательный, такой тонкий, такой юный. У него не было возраста. В воздухе возникло странное напряжение. Она бы даже была готова поспорить, что он сейчас поцелует ее, если бы это был не Никки, и они были бы не в библиотеке.

Он положил руку ей на голову, а другой накрыл ее руку. Стало тепло и приятно. За столом, заваленным «Moody's»!

За столом, заваленным «Moody's», с младшим сотрудником, которому всего лет двадцать шесть, а вот это уже пошло. И обязательно сейчас войдет Дриггс, и ее карьера будет окончена.

У нее перед глазами мелькнул диванчик в комнатке рядом с женским туалетом.

Она заставила его встать. И они пошли, по отдельности, с непроницаемым видом, в его кабинет, который был ближе всего. Он прижал ее к двери, но он был значительно выше нее. Джастин потянула его за собой на пол и поцеловала.

Он был молочный и солоноватый. Ее язык тут же потянулся к его шраму, и она занялась им. Это очень волновало. Никки: кто бы мог подумать.

Такой стройный, такой подтянутый – о ней ли он думает сейчас?

– Пойдем ко мне домой, – сказал он через какое-то время.

– Ты знаешь, это неправильно.

– Мне плевать.

Одним движением она встала, оправила юбку и надела туфли.

– Пойдем.

– Я живу в пяти кварталах отсюда, – сказал он, и они вышли во влажный ночной воздух.

– Как удобно.

– Давай возьмем такси, – сказал он, подзывая машину.

Он жил в комнате, похожей на гостиничную: полосатый гостиный гарнитур в полутора метрах от кровати и телевизор, встроенный в потолок. Это была корпоративная квартира. Никки Лукаш был таким загадочным, таким знакомым, таким непонятным. Она и не думала, что он ей нравится, и вот она уже приподнимает бедра, чтобы он снял с нее колготки.

Они упали на кровать, и ей плевать было на Барри, плевать на Никки и на себя саму. Джастин была здесь и сейчас. В темноте ее рот опять нащупал его шрам. Его тазовые кости чуть не проткнули ее. И вот уже он разворачивает презерватив, а еще через две минуты, даже меньше, он лежал на ней, дрожащий и усталый.

– Извини, пожалуйста, – сказал он обычным голосом. Как будто говорил о пропущенной опечатке.

– А, не беспокойся об этом.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно спросил он.

– Ну, если мы сможем переиграть это через несколько минут, это не страшно.

Он поднял голову и посмотрел на нее.

– Ты не понимаешь. То есть я хочу сказать, у нас тут неприятность. Мне кажется, тебе стоит взглянуть вот на это…

Презерватив был порван вдоль. Она вскочила, как подброшенная.

– Выходи! Выходи! Не может быть! Почему ты не сказал?

– Я как раз говорил.

Она откинулась на спинку кровати, обитую той же тканью, что и мебель в гостиной.

– Когда это случилось?

– Ладно, давай успокоимся.

– Я поверить не могу. У меня на это нет времени – у меня заседание совета директоров в Питтсбурге завтра. Сегодня! Мне нужно вставать через четыре часа, чтобы попасть на заседание в Питтсбург!

– Я могу поехать вместо тебя, если хочешь.

– Ты не можешь, и ты это знаешь. Ох!

– Момент оказался неудачный.

– Да, и у меня овуляция, так уж получилось.

– Овуляция. Это хорошо?

– В данном контексте? Нет. – Джастин закрыла глаза и откинула голову назад.

– Мы можем что-нибудь сделать? Ты можешь сделать эту вещь?

– Эту вещь? Ты имеешь ввиду процесс или единократное применение?

– Я не знаю… ну, такая вещь, которую делают женщины.

– Такая вещь? – переспросила она насмешливо. – Ты про уксус и горчицу?

Он натянул шорты.

– Да?

– Не будь младенцем!

– А доктор? – Он надел рубашку. – Мы можем позвонить доктору?

– Я не собираюсь звонить своему гинекологу в два часа ночи.

– Я могу отвезти тебя в больницу.

– Ага.

Он мерил шагами свою типовую однокомнатную квартирку.

– Ну, ладно, ты не реагируешь ни на одно из моих предложений.

Она вздохнула. И как такое случилось? Никки Лукаш стоял перед ней, подтянутый и напряженный.

– Я так понимаю, сейчас будет самое подходящее время разобраться с чувствами каждого из нас относительно выбора.

Она расхохоталась.

– В чем дело, Никки, разве ты не хочешь ребятишек?

Он не понял, что она шутит.

– Да, детей, – сказал он серьезно. – Но не при данных обстоятельствах.

– Я тоже, – ответила она, вспоминая Бена Джекобса.

Он с облегчением молчал. Она окинула взглядом незнакомую, безликую квартиру. Кто этот человек?

Она встала и пошла в ванную. Что она вообще здесь делает? И тем не менее она хотела детей, а данные обстоятельства были ничем не хуже любых других. Ее зубной врач привез двоих детей из Вьетнама. Роберта в тридцать шесть завела ребенка безо всякой семьи. А Роб Принсип, ее бывший жених, удочерил двухлетнюю дочь своего неизлечимо больного коллеги. Люди совершали поступки с такой свободой, про существование которой она и не подозревала. Идея была непривычной. Почти такой же непривычной, как привязать себя к мужчине до конца жизни.

– Не смей даже прикасаться ко мне в офисе, – предупредила она, просовывая в колготки распухшую ногу.

– Никогда? – робко спросил он, пожимая плечами.

Еще один шаловливый мальчишка.

– Никто не должен знать об этом, для твоей же собственной пользы, не только для моей. Пожалуйста.

– Конечно, – сказал он и нервно ее поцеловал.

Она не поддастся панике. Паника непроизводительна. У нее совещание в Питтсбурге в одиннадцать.

С днем рождения

Раньше Барри казалось, что жизнь движется вперед и вверх. А теперь она шла по кругу. Это открытие настигло его на тренажере: я – белка в колесе. Каждый год он говорил, что собирается отвести часть времени на благотворительную работу, станет политически активным, будет чаще ходить на концерты. И каждый год у него не доходили руки. Ничто не менялось. Жизнь была бесконечна. Жизнь была полна позора. Шкаф, в котором когда-то висели костюмы Джастин, был так пуст, что ему чудился сквозняк.

Приближался его день рождения. Если он не найдет работу, то умрет. Просто лопнет. Совершит самоубийство?

Ха. Он сидел на лавке в «Строберри филдс» и читал «Нью-Йорк пост». Он теперь на нее подсел. Никаких редакторских статей и никаких новостей. Но она несравненна в своей местечковой жестокости и полна сплетен о знаменитостях.