Ольга Ланская - Инженю, или В тихом омуте

— Да был, конечно, другой интерес. — Он усмехнулся, пожимая плечами. — Есть у меня у ментов «друзья» — с них бы сталось фотографию мою показать и на тебя надавить, чтоб узнала. А потом Никитиным придуркам шепнуть. Ментам же только в радость, когда люди друг друга стреляют. Никитина команда — мелочь, конечно, но когда не ждешь… Да и не нужны мне проблемы — они времени стоят и денег. А я их лучше на другое потрачу. На девушку красивую, скажем…

Снова зазвонил мобильный, и он поднес его к уху, бросив короткое «перезвоню» и отключившись — а потом повернулся к ней.

— Ладно, Марина, все понятно с тобой. Ты, короче, сегодня давай в себя приходи — а завтра сделай что я сказал. Я тебе номер свой оставлю — наберешь, скажу, куда подъехать. Врачу не плати — он мне должен кое-что. А от него к ментам — справку отдашь и уезжай куда-нибудь. Или улетай на солнышке погреться. Отсидишься — обратно прилетай и мне звони, пообщаемся нормально…

Он посмотрел на нее, словно размышляя, все ли ей сказал, — а потом направился к двери, показав ей жестом, чтобы она посидела тут.

Кофе кончился, на дне пузатого бокала темнела жалкая капля, пирожное превратилось в пару грустных крошек, в бутылке с минералкой остались только воспоминания о хранившихся в ней мокрых пузырьках. А пачка «Мальборо лайте» после трех выкуренных почти подряд сигарет при взгляде на нее вызывала приступ тошноты. Так что у нее не осталось ничего, чем бы можно было занять себя, чтобы отвлечься от мыслей.

Это было странно — но, кажется, он ее отпускал. Вытащил из милиции, чтобы она не указала на него по их требованию, а заодно чтобы на нее посмотреть. Он, наверное, считал себя хорошим психологом, и у него были на то основания, раз он так высоко поднялся в своем мире. И он на нее посмотрел, с ней поговорил и пришел к выводу, что она не способна на опасную игру. И поверил ей. И в ее историю — которая сейчас даже ей казалась нереальной, может, после бесед с убежденным в ее лживости хамелеоном, что она выглядит нереально, — и в искреннее признание в собственной глупости. И вообще поверил.

А заодно он объяснил в ее присутствии самому себе, что как свидетель она не представляет ценности, потому что не может никого узнать. И наверное, действительно был готов ее отпустить. Если только не припас ей напоследок какой-то сюрприз — ради которого ее и привезли сюда. Ради которого он сейчас специально взял паузу — чтобы как можно неожиданнее его преподнести. Чтобы вернуться в кабинет, улыбаясь, и сказать ей спокойно, что он знает, что ее заставили его узнать. И знает, что она узнала. И…

— Может, еще коньяку? — Он вошел так тихо, что она дернулась, услышав его голос. — Ну что ты нервная такая, Марина, — ты ж не в ментовке, не у Никиты. Сейчас домой поедешь — лучше, конечно, не домой, а к маме с папой, а еще лучше к подруге какой, чьего адреса нет ни у кого. Доедешь сама — или сказать, чтобы отвезли?

— Вы… вы хотите, чтобы я ушла? — Вопрос был лишним, он вырвался из нее сам, помимо ее воли, — он столько времени в ней томился, ожидая ответа, что, дождавшись его, все равно выскочил наружу. — Вам больше ничего от меня не надо — совсем?

— Почему не надо? — Он усмехнулся, глядя ей в лицо, переводя глаза на туго обтянутую платьем маленькую грудь. — Могли бы посидеть где-нибудь вечером, и вообще… Но я так понимаю, что тебе бы сейчас только до ванной добраться, а потом спать. Может, завтра?

Она кивнула, глядя как он вынимает из кармана визитку, протягивая ей.

— Ну что — дать команду, чтоб отвезли? Или коньячку еще на дорожку? Ты не стесняйся, говори. Первый раз в ментовку попасть, да еще тебе, да еще когда прессуют — после этого приличная доза требуется…

Странно — она была свободна, она наконец обрела то, о чем мечтала и во что не верила уже, но не торопилась уходить. Может, потому, что мир, который представлялся ей чем-то фантастически красивым и недосягаемым из милицейской камеры, мир, до которого сейчас было каких-то десять шагов, вдруг показался ей опасным и враждебным. И абсолютно чужим. Потому что у нее в этом мире была масса недоброжелателей и врагов. И еще там была пустая квартира, в которой не хотелось находиться, потому что туда мог наведаться длинный. И Вика, которая фактически сдала ее милиции и ничего не сделала, чтобы ей помочь. И Виктор, который отказался от нее. Или не отказался — а просто принял меры предосторожности, потому что подумал, что милиция проверит, куда она звонила? А сам собирался вытащить ее — это вообще-то в его интересах было, — но его опередили? Ей до сих пор не хотелось думать, что он мог ее предать. Слишком много всего было позади, чтобы он мог так поступить. И он ей нравился, и она не сомневалась, что он к ней испытывает что-то — что-то посильнее обычной симпатии. И сказать себе сейчас, что он просто ее использовал — дал ей заработать, дал ей возможность жить так, как ей хотелось, но при этом использовал, — было все равно что признать, что она, считавшая себя опытной и искушенной, оказалась обычной дурой. Поверившей слепо в чувства человека, который на самом деле их не испытывал. А этого она не могла себе позволить — по крайней мере сейчас. По крайней мере до встречи с ним. А значит, о нем пока следовало забыть — тем более что она и без его помощи была на свободе.

Так что мир за дверью этого ресторана казался ей чужим. Таким же, как и мир внутри его. Но зато в этом мире был очень привлекательный мужчина. Единственный, кто пришел к ней на помощь и спас ее — пусть и в корыстных целях. И еще он готов был помочь выпутаться из всего этого, просто так, уже безо всякой выгоды. А ей нужна была его помощь — и с милицией, и с этими уродами, — и никто, кроме него, тут помочь ей не мог. Ни Вика, ни Виктор — который к тому же не дал бы ей выйти из игры. Который бы уговаривал и убеждал, и напоминал бы про их прошлое и планы на будущее, и…

— Ты заснула, что ли, Марина? Вот коньяк твой! — Она очнулась от мыслей, глядя с удивлением на стоящий перед ней фужер, а потом на его ухмыляющееся лицо. — Ну даешь — я тебе, понимаешь, встретиться предлагаю, жду ответа, а ты спишь тут! Ты прям как эта, старуха Шапокляк, — кто людям помогает, тот тратит время зря. Я тебя, понимаешь, вытаскиваю, надеюсь, что отблагодаришь, а ты…

Она посмотрела на него кокетливо — зная, что это лишь жалкое подобие того взгляда, которым бы она окинула его, будь она в форме. Удивляясь, что нравится ему такой, какой он ее видит сейчас. Понимая, что и он ей нравится — с каждой минутой все больше и больше. Причем нравится вопреки всему — зато нравится всем. И ярким смуглым лицом — хотя ей никогда не были по вкусу кавказцы и прочие восточные люди. И резкими властными жестами — совсем не обтекаемыми и плавными, как у Виктора, но рубящими и режущими. И тем, кто он, — несмотря на то что она сторонилась таких.