Пат Бут - Беверли-Хиллз

– Что же?

– Я только что купил на корню этот горемычный отель.

– Не может быть, Уинти!

– Очень даже может быть. Он теперь мой. Пусть Партриджи грызут себе локти.

– Господи! Да ведь это сделка века!

– Думаю, да, – снисходительно кивнул Уинти. – Давай отпразднуем это. По крайней мере, я больше не увижу физиономию Адама Партриджа. Он мне порядком надоел. Он, конечно, честный малый, но уж слишком много болтает о своей ответственности, о семейной традиции и о всякой такой белиберде. Я считаю, что он скормил нам больше этого навоза, чем мы можем проглотить. Так что я предпочел расстаться с ним по-хорошему, но навсегда.

– И как ты чувствуешь себя в роли владельца отеля?

– Гораздо лучше, чем бедный старина Хартфорд в той же роли. Вот уж не думал, что на старости лет заделаюсь бизнесменом.

– И вдобавок трезвенником? Или я ошибаюсь?

– Неужели я способен выдержать еще и эту нагрузку? – лукаво усмехнулся Уинтроп.

– Тогда отпразднуем, Уинти. – Паула жестом подозвала официанта. – «Столичную» со льдом, но лед отдельно.

– Хорошая девочка, – одобрил ее заказ Уинтроп.

Он уже успел отдышаться, поудобней разместился на стуле и осмотрелся. Он предвкушал отличный вечер. Ужин с Паулой в его собственном ресторане. Приятное чувство собственника гнало добавочные порции адреналина в его кровь. А взгляд на карточку меню даже вскружил ему голову.

И одновременно с головокружением возникла боль. Как будто раскаленное железо коснулось его сердца. Потом его грудь начало стягивать, словно стальным обручем, и он стал судорожно хватать ртом воздух. Паника, охватившая его, еще больше усугубила боль в груди. Тауэр замер в неподвижности, прижав руки к тому месту, где был источник боли.

Он увидел, что Паула вскочила, склонилась к нему, услышал, как она зовет его.

– Уинти! Что с тобой?

Он не мог ей ответить, но знал, что она уже все знает. Она все поняла, обо всем догадалась. Его Паула! Она позаботится о нем.

Вокруг них уже собралась толпа. Чьи-то руки взялись за его запястье и нащупали пульс. Кто-то распустил его галстук. Знакомое лицо с пышными усами приблизилось к его лицу. Уинтроп попытался отрицательно мотнуть головой и объяснить, что это не кардиолог, а пластический хирург, но с его губ сорвался только тихий шепот. Восстановитель красоты обитателей Беверли-Хиллз не обратил внимания на слабый протест жертвы и начал распоряжаться:

– Вызывайте «Скорую»! – гаркнул он первым делом, перекрывая гул голосов. Затем он нащупал в кармане и протянул кому-то связку ключей. – Отыщите на стоянке черную «Феррари-Тестаросса». Там за заднем сиденье медицинский чемоданчик. Быстрее несите его сюда. Мне нужен морфин!

– Я не наркоман! – превозмогая боль, Уинтроп все-таки попробовал пошутить.

Паула была не в состоянии даже пошевелиться. Она мысленно молилась, и так истово она не молилась никогда раньше в жизни. Перед ней мучился от боли единственный ей близкий человек. Пот катился по его мертвенно-бледному, искаженному страданием лицу. Он сжимал и разжимал свои маленькие кулачки, в то время как случайно оказавшийся поблизости хирург пытался снять с него пиджак и освободить вену для укола.

Над толпой проплыл черный чемоданчик, а еще через несколько мгновений наркотик из ампулы перекочевал в шприц. Слава богу, вена не была закупорена. И еще раз слава богу, что хирург привез из Англии ампулы «Омнопона». Там уже давно поняли, что это единственное спасительное средство в таких случаях.

На кончике иглы сосредоточился шанс для Уинтропа Тауэра выкарабкаться обратно из уже затягивающейся петли. Самое мощное обезболивающее средство в мире вторглось в его кровеносную систему и почти мгновенно дошло до сердца, раздираемого безжалостной болью. Уинтроп ощутил, что стальной обруч чуть расслабился, и он смог заполнить наконец легкие воздухом. Пот по-прежнему струился по его коже, а ледяные пальцы терзали его изнутри, но боль начала отступать. В мозгу Уинтропа засветилось нечто вроде надежды. Ему показалось, что он смог даже произнести:

– Не тревожься, Паула. Это все пустяки… Я слишком увлекся пробежкой…

– Уинти… Уинти… – Она опустилась возле него на колени. – Не говори ничего… побереги силы.

Прибывшие врачи и санитары «Скорой помощи» проложили себе путь сквозь толпу, и дотоле пестующий Тауэра хирург сразу же уступил им место. Кислородная маска тут же была прижата ко рту Тауэра. Его подняли со стула, пронесли через расступающуюся толпу, а тяжелый баллон в руках санитаров проследовал за ним. В день своего наивысшего торжества Тауэр был так беспомощен и жалко расставался с только что приобретенным им отелем.

Они втиснулись в тесное помещение фургона – носилки с больным, врач, санитары и Паула. Уинтропа завернули в кроваво-красное теплое одеяло. Он уже почти пришел в себя, и на его столь дорогом ей милом лице появилась обычная шутовская гримаса.

– Не хотел бы я умирать на пурпурном ложе. Это уж слишком. Напоминает корриду или кончины варварских королей.

– Помолчите, мистер Тауэр, – посоветовал ему доктор.

Машина мчалась с такой скоростью, что звуки сирены, расчищающей ей путь по густо заполненному транспортом Сансет-бульвару, как бы отставали. Словно они летели на сверхзвуковом «Конкорде».

Паула перехватила тревожные взгляды, которыми обменялись врачи, несмотря на их профессионально спокойное выражение лиц.

– Ты слышал, что сказал тебе доктор? Помолчи, Уинти.

Но он будто не слышал ее.

– Послушай, Паула. Надеюсь, что это лишь первый звоночек, но все-таки ты должна знать. Ты – моя наследница. Я тебе оставляю все и думаю, что тебе этого хватит… У меня еще осталось пятьдесят миллионов после покупки «Шато». Когда меня не будет, возьми их, Паула, и позабавься на славу. Кое-кому, я знаю, ты устроишь веселую жизнь… А главное, нас с тобой будут долго помнить…

– Молчи, Уинти. Прошу тебя, пожалуйста. Ты ведь не хочешь умирать?

– Умирать – нет. А уйти туда, где не воняет дерьмом, наверное, придется. И не лей надо мной слезы. Это так банально… Под конец жизни я вдруг открыл, что женщины не столь омерзительные создания. Поцелуй меня.

Как бы хотелось Пауле, чтобы ее губы, коснувшиеся мертвеющих уст, несли новую жизнь.

– Как говорили латиняне «ин вино веритас» – истина в вине. – Уинти еще бодрился, но губы Паулы, ласкающие его щеку, ощутили, что он уже не чувствует ее прикосновений.

Он ушел туда, куда стремился, – в вечный покой.

Грэхем не выглядел больше красавцем-мужчиной. Он был похож на смятую ногой капризного ребенка пластмассовую куклу, зачем-то уложенную на белоснежную простыню. Глаза его были закрыты, ему тщательно причесали волосы, а бесчисленные трубки, обеспечивающие его жизненные функции, аккуратно спрятали под больничное одеяло, оставив на виду только вобравший их в себя толстый черный кабель.