Гнев изгнанника - Монти Джей

себе, тянется за мою спину. Мои пальцы находят холодный металл дверцы машины и на мгновение замирают, колеблясь между здравым смыслом и безумием.

Но у здравого смысла нет шансов. Не с ним.

Я открываю дверь, скрип петель раздается в густом воздухе, тяжелый, как шепотом произнесенное обещание. Линия, по которой мы танцевали, разбивается под нами на тысячи осколков всего, что мы клялись никогда не делать.

И, возможно, так и должно было быть – это было неизбежно.

Трагический конец, который мы не можем переписать. Две безрассудные души, притянутые друг к другу не вопреки опасности, а благодаря ей. Яд, который, как мы знаем, убивает нас, но слишком сладок, чтобы перестать его пить.

Ромео поцеловал свою Джульетту, зная, что потеряет все.

Я целую свою судьбу с такой же безрассудной самоотдачей, точно зная, куда ведет эта дорога.

И когда я сажусь в эту машину? Наша судьба предрешена.

Последний акт трагедии, которую нам всегда суждено было сыграть.

Глава 25

Солнце

Джуд

9 ноября

— Нам конец, если нас поймают.

Эти слова вырываются из уст Фи, ее голос дрожит и звучит отчаянно, когда я перетаскиваю ее с пассажирского сиденья на свои колени. Мои руки сжимают ее бедра, пальцы впиваются так сильно, что я уже чувствую, как под кожей появляются синяки, которые она завтра будет пытаться скрыть, как будто это может стереть воспоминания о том, кто их оставил.

Я груб. Безжалостен.

Недели накопившейся неудовлетворенности наконец вырываются наружу, выплескиваясь в жестокой волне голода, которую я больше не могу сдерживать. Каждое несказанное слово, каждое молчаливое признание выплескивается в том, как я притягиваю ее к себе, не ослабляя хватки, почти жестоко прикасаясь к ней. Между нами нет нежности.

Ее никогда и не было.

— Нет, принцесса. Мне конец, если нас кто-нибудь поймает, — мои губы скривились в ухмылке, когда я провел большим пальцем по ее размазанной помаде, прослеживая припухлый изгиб ее нижней губы. — Это меня твой отец и брат будут избивать до полусмерти.

Ее кожаная юбка задирается, когда она садится на меня верхом, бледные бедра контрастируют с темным салоном машины. Единственное, что разделяет нас, – тонкий кусочек шелка. Я откидываю сиденье назад, металл скрипит в знак протеста – звук, который соответствует хаосу в моих венах.

Она так чертовски все усложняет.

И я не имею в виду только свой член.

Дело в том, как она строит стены быстрее, чем я успеваю их разрушать, как она притягивает меня к себе, только чтобы исчезнуть в следующий момент. В одну секунду она позволяет мне увидеть ее, почувствовать, а в следующую – она исчезает, как будто ничего и не было.

— Тогда, может, нам не стоит этого делать. Я не хочу этого. Я…

Но прежде чем она успевает закончить, мои руки скользят под ее юбку, пальцы сжимают ее ягодицы, и я прижимаю ее к себе. Жар ее тела давит на мои джинсы.

Я зарываюсь лицом в изгибе ее шеи, мои поцелуи беспорядочны и нетерпеливы, вкус ванили смешивается с потом, когда мои зубы скользят по ее коже. Я хочу поглотить ее, завладеть каждым сантиметром ее тела, пока она не забудет о всем на свете.

— Увидеть, как ты кончаешь для меня, стоит поездки на скорой, — шепчу я ей в шею. — Ты даже сможешь сыграть мою непослушную медсестру.

Тринадцать дней молчания, тринадцать дней притворства, что случившееся на водонапорной башне не имеет значения – притворства, что я не имею значения.

А потом набраться смелости ревновать сегодня вечером.

Я видел это в ее глазах, эту первобытную, нефильтрованную ярость, когда она подумала, что та девушка подошла ко мне слишком близко. Фи была готова вырвать ей волосы, и она ненавидит себя за это. Я вижу это в напряжении ее челюсти; чувствую в том, как ее пальцы впиваются в мои плечи, пытаясь оставить на мне след.

Фи потеряла контроль, она нечаянно выдала, как сильно она меня хочет, и это разрывает ее маленькую душу.

Эта мысль пробуждает во мне такую первобытную потребность, что это почти больно.

Я хочу оставить на ней след, который даже отрицание не сможет стереть – оставить что-то постоянное, что она не сможет смыть в душе, не сможет забыть в темноте.

Сегодня ночью она признается в этом.

Она хочет меня.

И я больше не буду позволять ей притворяться.

— В твоих мечтах, — шепчет она, и из ее губ вырывается тихий, жаждущий стон, голова откидывается назад, обнажая мне свою бледную шею, как дар.

Я хватаю ее топ и срываю его, обнажая ее грудь прохладному воздуху. Ее проколотые соски мгновенно твердеют, и один только этот вид заставляет мой член болезненно пульсировать под молнией джинсов.

Мой рот прижимается к ней, прежде чем она успевает сделать еще хотя бы вдох. Мой влажный язык гонится за мурашками, расцветающими на ее коже, вырывая из ее губ резкий вздох. Ее спина выгибается, когда я всасываю сосок в рот, и столкновение тепла и металла заставляет ее дрожать. Ее пальцы запутываются в моих волосах, сжимают их в кулак, притягивая меня ближе, как будто она готова позволить мне поглотить ее всю, если я захочу.

Каждый звук, вырывающийся из ее губ, – это удар жара прямо в мой член – прерывистые вздохи, пронзающие меня насквозь. Ее болезненная киска трется о мои колени, как кошка в течке.

Я чувствую ее влажность через грубый деним, напоминающий о том, как мы близки и как далеки. Это пытка, издевательство, от которого у меня болит член.

Он яростно пульсирует, пытаясь разорвать тонкую преграду между нами, отчаянно стремясь погрузиться туда, где ему и место – в эту узкую, влажную киску, отделенную от меня всего несколькими клочками ткани.

Мои зубы скользят по изгибу ее груди, затем впиваются в нежную кожу, достаточно сильно, чтобы оставить след. Я чувствую, как она напрягается подо мной, выгибаясь от боли, даже когда она стонет.

— Вот так, — стону я, прижавшись к ее коже. — Гонись за болью, которую доставляю только я, маленькая предательница.

— Это плохая идея.

— Ужасная.

Ее тело дрожит у меня на коленях, все еще пытаясь бороться с туманом в голове.

— Кто-нибудь может нас увидеть.

— Тонированные стекла, заучка, — бормочу я, проводя языком по бешеному пульсу под ее кожей.

Я снова кусаю ее,