Полуночные поцелуи (ЛП) - Бенедикт Жанин

Когда она замирает на пять секунд дольше, чем нужно, я готовлюсь к возмущению, состроив на лице упреждающую гримасу. Я уверен, что ее гнев проявился бы молчаливым образом, когда она оттолкнула бы меня, возможно, даже позвонила бы кому-нибудь, чтобы он заехал за ней, а не попросила бы меня высадить ее. И если появится Джеймс, мне придется драться с ним из принципа, что только еще больше разозлит ее.

Грета, прикусывает нижнюю губу, глядя на меня отсутствующим взглядом. Я открываю рот, чтобы полностью отказаться от этой идеи, но затем она кротко пожимает плечами. Когда она говорит на этот раз, она делает это с уверенностью, которая не отражается в ее испуганных глазах.

— Нет. Я не хочу идти с тобой на поле. Тот факт, что ты счел это хорошей идеей даже предложить, немного… сбивает с толку. Я имею в виду, экспозиционная терапия — это то, чем ты занимаешься с психотерапевтом, а не с каким-то парнем, с которым ты трахаешься.

Я чувствую себя избитым. Ее слова, хотя и честные, в то же время жестоки, я унижен. Мой жест, который должен был быть милым и заботливым, теперь воспринимается как грубый и бездумный, прогресс, которого мы достигли прошлой ночью, рушится у меня на глазах. Отказ — это…

— Но я действительно ценю твои усилия, я думаю, это мило. И раз уж мы здесь, давай поедим в кузове твоего грузовика и посмотрим на поле. Я, по крайней мере, попробую сделать это таким образом, — она не ждет моего ответа, а открывает дверцу багажника.

Пытается. Она старается для меня. Значит ли это, что я могу признаться сейчас?

Когда я выхожу из оцепенения, я помогаю ей, и вскоре мы сидим бок о бок, наши рюкзаки служат подушками. Мы сняли обувь и сидим лицом к стадиону. Я собираюсь извиниться и пресмыкаться, когда она заговаривает.

— Боже, я люблю «Рикки», — говорит она со стоном. Она откусывает сочный кусочек от своего бургера.

Мой аппетит не такой ненасытный, как у нее, поскольку добавки, которые дал мне Дагер, подавляют его.

— Если честно, мне больше нравится «Бартон».

Ее челюсти сжимаются на середине жевания, и она пристально смотрит на меня.

— Что ты только что сказал?

Я корчу гримасу.

— Скажи это, не распыляй это, леди.

— Не заставляй меня…

Я не могу заставить ее что-либо сделать, хотя и сжимаю ее губы, чтобы она не говорила с набитым ртом. Какой бы привлекательной я ее ни находил, есть что-то в еде, вылетающей у кого-то изо рта, что делает их… непривлекательными.

Она кусает меня. Я прошу прощения. Мы приступаем к еде и болтаем о нашем дне. Разговор обыденный и знакомый, осмелюсь сказать даже для пары. Точно так же, как сообщение с пожеланием доброго утра, которое я отправил ей сегодня, это естественно, как будто это то, что мы делаем постоянно, а не новая рутина, которую мы осваиваем.

Она смеется, когда я рассказываю ей о тренировке и мяче, который я бросил в голову Такерсону в «несчастном случае», я хмурюсь, когда она говорит мне, что Джеймс должен ей массаж ног, потому что они поспорили о том, кто из них первым покинет библиотеку, и они поставили против самих себя.

— Я вижу, ты все еще не преодолел свою ревность, — она в смятении качает головой, когда я корчу гримасу. Она съела большую часть своей картошки фри по дороге сюда, а затем почти так же быстро расправилась со своим бургером. Теперь она ест мою картошку фри, пока мы лежим на спине и смотрим в небо.

Обычно я был бы раздражен. Но — это Грета, она могла бы съесть мое сердце в качестве вечернего перекуса, и я бы поблагодарил ее.

— Разве мы не говорили об этом?

— Мы кричали об этом и занимались сексом по этому поводу, но я не помню, чтобы мы действительно говорили об этом.

— Трахаемся, разговариваем… Они оба являются эффективными средствами коммуникации.

Я делаю глоток ее напитка.

— Послушай, все начинают завидовать. Это естественно.

— Я не ревную, — когда я бросаю на нее недоверчивый взгляд, она поднимает бровь, широко раскрыв глаза, и настаивает. — Серьезно, я не ревную.

— Я не верю тебе ни на секунду, — такая сорвиголова, как Грета, наверняка начинает ревновать. Возможно, я откровенничаю о проявлении моего маленького зеленого монстра, но я уверен, что у нее он тоже есть, даже если он дремлет.

Она разочарованно прищелкивает языком.

— Я говорю серьезно, Отис. Клянусь сердцем, надеюсь умереть, я никогда не буду ревновать, — затем выражение ее лица проясняется, и она грозит мне указательным пальцем. — Подожди. На самом деле, возможно, ты прав. Однажды я уже ревновала.

Я бросаю на нее высокомерный взгляд.

— Да? Когда?

Из ниоткуда появляется, Грета и встает передо мной на колени. Я поднимаю на нее глаза. Мое сердце замирает, напряжение, вызванное этим движением, ощутимо, когда она кладет руки по обе стороны от моего лица. Я поворачиваю голову, чтобы зарыться в ее прикосновения.

Затем, без предупреждения, она сжимает мои щеки. Я издаю неразборчивый звук, и она фыркает. Наклоняясь вперед, она запечатляет поцелуй на моей переносице, прямо там, где сидят мои очки, а затем еще один на моем лбу, от этого жеста все мое тело воспламеняется. Ее большой палец касается моих скул, чтобы на секунду приподнять оправу.

— Прямо сейчас. Я завидую очкам, — она позволяет очкам снова упасть мне на лицо. — Как так получается, что они всегда садятся тебе на лицо, а у меня была такая привилегия всего пару раз?

Глупость в ее комментарии застает меня врасплох, и из меня вырывается смех. Это выходит искаженным, так как она все еще сжимает мое лицо между ладонями. Румянец ползет вверх по моей шее. Я начинаю ненавидеть свои очки намного меньше.

— Можешь ли ты винить меня? — я хриплю, изо всех сил стараясь не забывать дышать.

Она отпускает меня, чтобы я мог нормально говорить. Мои руки опускаются на заднюю часть ее бедер, притягивая ее к себе. Она держится за мои плечи, выгибаясь всем телом навстречу мне.

— Они легче, чем ты, — поддразниваю я, безуспешно пытаясь быть игривой.

Она толкает меня в ответ, затем отталкивается от меня. Я смотрю, как она снова устраивается рядом со мной.

Я собираю наш мусор, прежде чем последовать ее примеру и лечь рядом с ней. Наши плечи соприкасаются друг с другом. Мое тело покалывает от желания обнять ее, обнять так, как я обнимал ее прошлой ночью. Но она смотрит в небо, и я не хочу нарушать безмятежность, которая снизошла на нее.

Некоторое время я просто смотрю на нее, ее глаза остекленели, лицо расслабилось. Я запоминаю очертания ее профиля, каждый изгиб и четкую линию. Сначала она выглядит неподвижно, но затем в уголках ее рта появляется проницательная улыбка. Она знает, что я пялюсь на нее, и, клянусь, она старается казаться еще более блестящей, лишая меня даже самых элементарных инстинктов. Когда я чувствую, что мои легкие вот-вот разорвутся, она втягивает нижнюю губу — эти потрясающие, пухлые губы и наклоняет голову в мою сторону.

Мой желудок сжимается, а слова любви обжигают горло, эхом отдаваясь в голове. Чтобы не напугать ее своими чувствами, я отрываю от нее взгляд и смотрю на небо, наконец-то способный сделать столь необходимый глоток воздуха, чтобы унять огонь, разгорающийся в моей груди.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я после комфортной тишины, того типа, который позволяет сердцу потянуться к другому, пересекая «душу мира», чтобы найти другого.

— Хорошо, — ее голос звучит не так самоуверенно, как обычно.

Нотки беспокойства звучат в моем голосе, когда я повторяю за ней.

— Хорошо?

— Да. Я просто… я на самом деле ничего не чувствую, — раздается шорох, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, что она смотрит на меня, положив руку на живот. Выражение ее лица задумчивое. — Я думала, что почувствую что-то, ну знаешь, великодушное, пока мы здесь, но я этого не чувствую.

— Это хорошо или плохо?

Она на мгновение втягивает щеки, затем пожимает плечами.

— Я не знаю. Думаю, это нормально.