Рут Харрис - Десятилетия. Богатая и красивая

Джой вошла одна, отец еще не приехал. Эвелин не спала и взглядом следила за дочерью.

– Привет, мамочка.

Мать молчала. Она лежала на спине, опираясь на подушки. Она не плакала, не говорила, лицо ее не выражало никаких чувств. Совершенно бледная, почти зеленая. Глаза провалились, а губы так распухли, что казалось, их вывернули наизнанку. Кожа стала тонкой и прозрачной, как оболочка воздушного шара, готовая лопнуть от легкого прикосновения.

– Как ты себя чувствуешь?

Эвелин не произнесла ни звука. Руки ее лежали поверх простыни, и Джой заметила, что они тоже отекли и распухли, будто под кожей образовались огромные пузыри. Господи, неужели от отравления бывает такой жуткий вид? Мать не шевелилась, даже не мигала, а глаза под распухшими веками превратились в узкие щелки.

– Я рада, что тебе лучше, – сказала Джой и сама ужаснулась своим словам. Она судорожно сглотнула и закашлялась.

Мать опять не ответила. Слезы, которые, оказывается, уже давно застилали глаза Джой, потекли по ее щекам. Она попыталась их скрыть и улыбнуться, но не смогла. Тогда она взяла салфетку из упаковки на ночном столике, тщательно вытерла глаза, высморкалась и поклялась себе, что немедленно возьмет себя в руки и перестанет плакать. Мать внимательно смотрела на нее, следя взглядом за каждым движением.

– Ага, – сказала Джой, – я ужасно рада, что тебе лучше.

Ей вдруг остро захотелось обнять мать, прижаться к ней, но она не представляла, как это сделать, поэтому оставалась стоять у окна.

– Но все-таки ты еще неважно выглядишь, – продолжала Джой. – Когда они собираются тебя выписывать?

Джой чувствовала, что ей надо говорить и говорить, что угодно, лишь бы не было тягостной тишины. Она надеялась: а вдруг мать ответит? Почему же та молчит? И Джой говорила и говорила, до тех пор, пока у матери из глаз, вернее из тех узких щелочек, в которые превратились ее глаза, не полились слезы. Она не пыталась остановить их, или скрыть, или сделать вид, что ничего не происходит.

– Не плачь, – попросила Джой.

Никакого ответа. Она протянула ей салфетку, но мать не взяла. Слезы попали на стерильное больничное белье, превратившись в темные пятнышки. Тогда Джой стала сама промокать ей лицо. Кожа была горячей, сухой и ужасно тонкой. Впервые за много лет она прикоснулась к матери. В последний раз это произошло, когда девочке было лет двенадцать. Пока Джой пыталась как следует вытереть ей слезы, Эвелин слегка пошевелилась. С огромным усилием она приподняла голову, отворачиваясь от дочери.

Джой в растерянности застыла с салфеткой в руках, не зная ни что сказать, ни что сделать. Тихо отворилась дверь, и в комнату заглянула сестра. Так же тихо она предупредила Джой, что пора уходить.

– Мамочка, я завтра обязательно приду. До завтра, ладно?

Эвелин пошевелила губами. Она что-то произнесла, но Джой не расслышала. Тогда она наклонилась совсем близко к матери, и та из последних сил повторила:

– Не утруждайся. Это не имеет больше никакого значения.

Джой захотелось броситься к матери, обнять ее и доказать, что нет, имеет значение, что она очень переживает, что будет о ней заботиться, но сестра неумолимо вела ее к двери.

– Пошли, пошли, милая, мама очень устала. Завтра ты снова сможешь ее увидеть.

Уставившись в пространство, Эвелин, казалось, и не заметила, что Джой уже уходит Джой ничего не оставалось, как следовать за сестрой.

Внизу, в холле, она подумала, что отец, должно быть, приехал, и спросила о нем.

– Разве ты не знаешь? – ответила сестра.

– Что?

– Твоя мать отказывается его видеть.

Джой поймала такси напротив клиники и назвала шоферу адрес родителей. Когда она появилась дома, отец стоял перед баром, наливая в бокал ликер.

– Она умерла, – сказал он не оборачиваясь. – Только что звонили из «Вурхиза».

– О-о, черт! – только и смогла произнести Джой. – Черт возьми!

Нат пил, а Джой курила свою «травку». Они сидели молча, пытаясь найти хоть какие-то слова. Лидию отпустили домой, а похоронами заниматься было еще рано, так как тело им могли передать только после вскрытия. Было абсолютно нечего делать.

В девять они решили, что проголодались, позвонили в фирму «Обеды на дом» и заказали два стандартных набора. Но когда их доставили, выяснилось, что есть не хочется, и они отказались. В одиннадцать Нат набрался храбрости и сказал то, что давно уже собирался:

– Слушай, ты не будешь возражать, если я уйду? Мне что-то очень трудно быть сейчас одному.

– Да, конечно, – машинально ответила Джой. – Я понимаю.

Он надел пальто и вышел. И только тут до Джой дошел смысл его слов. Она-то ведь с ним не чувствовала себя одинокой, считала, что они вдвоем. А для него ее присутствие ничего не значило. Быть с ней или одному – для него все равно. Джой вдруг осознала, что в тот же день, когда она потеряла мать, она потеряла и отца.

К счастью, Иви и Дик были дома. Джой добралась к ним на такси. Ее тепло встретили и окружили заботой. Они втроем разместились на огромных матрасах, лежавших прямо на полу, курили «травку», пили вино и рассуждали о смерти, о том, почему люди так легкомысленно избегают разговоров на эту тему, почему страдания и скорбь могут исцелить душу, и о многом-многом другом. В конце концов они накурились и выпили достаточно, чтобы договориться, что отныне будут жить втроем, любить тоже втроем и делиться друг с другом всеми мыслями, которыми захотят поделиться. Джой почувствовала себя легче, – наверное, расслабилась.

В четыре часа утра она вдруг вспомнила, что обещала позвонить Тэрри. Он снял трубку после первого же гудка.

– Привет, Тэрри, – сказала Джой, лежа совершенно голой между своей лучшей подругой и ее мужем. – Ну-ка, догадайся, где я нахожусь?

В семьдесят третьем году, на День святого Валентина, Барбара Розер и Нат Баум заключили брачный договор в Верховном суде штата Нью-Йорк. Обстоятельства были таковы, что бракосочетание прошло тихо и незаметно. Молодожены провели медовый месяц в Антигуа, а затем переехали в новые апартаменты в 736-м доме на Парк-авеню, предварительно продав свои прежние квартиры.

Как-то сентябрьским вечером Нат Баум притормозил у «Максвелл-бара», чтобы промочить горло по пути из офиса домой. Там он совершенно неожиданно подцепил блондинистую хорошенькую шлюшку, оказался у нее на квартире на Первой авеню и даже успел домой к ужину – к половине восьмого.

А через два дня вечером, попивая с Джой коктейль в «Плазе», он, сам не зная почему, вдруг рассказал ей о своем приключении. По выражению лица дочери он понял, что сглупил, но его это мало затронуло. А на лице Джой было ясно написано, что он просто грязный старикан. Нату стукнуло пятьдесят три, и ему хотелось доказать дочери, что он все еще в превосходной форме.