Барбара Брэдфорд - Женщины в его жизни

– Мне необходимо разыскать этих людей, – снова начала Тедди, теперь более уверенно в надежде на успех. – Если вы знаете хоть что-нибудь или что-нибудь слышали о них, пожалуйста, скажите мне. Пожалуйста. – Она выразительно заглянула в глаза каждой в отдельности, взгляд ее был полон мольбы и серьезности.

Наступило продолжительное молчание, и наконец одна женщина заговорила:

– Этот особняк разбомбили, как все на этой улице, это вы и сами видите. Никто не спасся.

– Кое-кто из тех, что жили на Тиргартенштрассе, все же спаслись, – быстро возразила одна из женщин. – Есть одна кирпичница, что работает на Лютцовуфере. Она многих знала, которые тут до войны жили. Ступайте с ней потолкуйте.

– Пойду! – воскликнула Тедди, лицо у нее посветлело. – Кто она? Как ее зовут? Как мне узнать ее?

– Кто она – не знаю, и звать как – не знаю. Я только слыхала про нее, – ответила наиболее дружелюбная из троих. – Спрашивайте тут, какая-нибудь из кирпичниц покажет вам ее.

– Спасибо вам! Премного вам благодарна! – восклицала Тедди. – Вы оказали мне большую услугу.

Снова окрыленная надеждой Тедди быстрым шагом двинулась вперед и, достигнув моста через Ландверканал, в Лютцовуфер побежала уже почти бегом. Наконец она остановилась, чтобы отдышаться и осмотреться на улице. К ее огорчению и досаде, здесь было еще более пустынно, чем на Тиргартенштрассе. И пугала мертвая тишина.

Поскольку теперь в Берлине уличное движение было очень слабое или его вовсе не было, то человеческие голоса и шаги отчетливо слышались, и потому сегодня казалось странным и очень уж заметным полное отсутствие этих звуков. Также не было сегодня и непрерывного постукивания кирпичниц, очищавших спасаемые ими кирпичи и камни.

Тедди тяжко вздохнула, гадая, куда могли подеваться эти женщины, по утверждению Элизабет, работавшие семь дней в неделю. Коль скоро она была тут, то решила, что могла бы сама обследовать прилегавшую территорию, и двинулась дальше, слегка дрожа и норовя поглубже укутаться в пальто. С Ландверканала дул пронизывающий ветер, и не прошло минуты, как она поняла, почему опустели улицы: ветер взметал в воздух пыль с развалин, тучами носившуюся вокруг. Она оседала на волосах, лице и лезла в рот, и Тедди часто-часто моргала, когда пыль попадала в глаза.

Бессмысленно ходить сейчас, подумала она, это же настоящая песчаная буря. Гораздо разумнее было бы вернуться домой в Шарлоттенбург. Она повернулась и пошла обратно тем же путем по Лютцовуферу к мосту. Теперь она пожалела о предпринятой ею маленькой экскурсии. Вообще все это было пустопорожней тратой времени и сил.

Но тут тишину вдруг нарушил донесшийся из-за развалин ясный детский голосок:

– Дедушка, сюда! Тут еще один!

Тедди остановилась, озираясь по сторонам, чутко вслушиваясь.

Никого не было видно.

Затем послышался приступ удушливого кашля, и в следующий момент хриплый старческий голос произнес:

– Мы набрали добрую груду плиток, Вильгельм. Сегодня мы славно поработали.

– Ja, ja! – возбужденным голосом отозвался малыш.

Тедди не могла понять, откуда доносились эти голоса, но они были совсем близко. Она соображала, с какого места среди развалин лучше начать поиски старика и мальчика, когда опять раздался старческий кашель. Он доносился от груды обломков чуть впереди Тедди и правее. Она поняла, что старик и мальчик трудились за этой кучей.

Сойдя с тротуара, Тедди стала пробираться, лавируя среди нагромождений обломков, и, доковыляв до горки, обогнула ее. Тут она нашла тех, кого искала.

– Извините меня, – сказала Тедди.

Ее неожиданное появление словно ниоткуда, сперва напугало старика и мальчика; они явно не слыхали ее приближения.

Оба вытаращили на нее глаза.

– Кто вы такая? Что вам надо? – враждебным тоном быстро спросил старик.

Помимо враждебности в голосе, Тедди уловила также примесь страха и, чтобы он почувствовал себя спокойней, мягко пояснила:

– Я из другого города. Ищу тут одну кирпичницу, она работает на Лютцовуфере.

– С чего вы взяли?

– Мне кирпичницы на Тиргартенштрассе сказали, что она, быть может, сумеет мне помочь.

Старик невесело усмехнулся.

– Чем может бедная кирпичница помочь вам? – спросил он с горечью, и глаза его быстро пробежали по ней, отметив ее сытый вид, ухоженную внешность и добротную одежду.

– Возможно, она смогла бы мне что-нибудь сообщить об одной, когда-то проживавшей тут семье, – пояснила Тедди все так же мягко. – Я разыскиваю этих людей. Женщина, которую я теперь ищу… как я поняла, она знала всех наперечет, кто жил до войны в этом районе.

– Может, и знала, – бросил старик. – Мне это невдомек. И знать не знаю кирпичницу, которую вы ищете. Их тут много работает, сами видите – не слепая, – какая разруха кругом. Ступайте прочь!

– А завтра эти женщины будут здесь? – терпеливо спросила Тедди со свойственной ей настойчивостью.

– Откуда мне знать! Я им не хозяин! – сердито проворчал старик и, опустив глаза, стал бесцельно водить рукой по штабелю обкрошенных белых плиток, очевидно тех, что он старательно добывал вместе с мальчиком.

Последний внимательно прислушивался к разговору и наблюдал за Тедди.

– Bitte… а у вас поесть чего-нибудь нету? Есть охота, – с мольбой в глазах он просительно протянул к ней руку. – Пожалуйста, дайте хоть что-нибудь.

Тедди оглянулась на него. Бледное личико, глубоко запавшие глаза. Она невольно вспомнила о Максиме. Но этот мальчик был далеко не такой здоровый, как ее воспитанник, он был субтилен и тощ. Скорей всего голодает, подумала она. На вид ему было лет семь или восемь, но глаза выглядели взрослыми, умудренные жизнью и очень уж усталые.

Она раскрыла сумку, достала шоколадку и, не говоря ни слова, подала мальчику.

– Danke! – взволнованно воскликнул он, разворачивая станиолевую обертку и жадно засовывая шоколад в рот обеими руками. Лишь теперь Тедди воистину поняла, как он изголодался.

Съев кусок, мальчик, которого звали Вильгельм, спохватился, перестал жевать и взглянул на деда. Вынул откушенное изо рта, разломил пополам и отдал половину старику.

– На, дедушка, ты тоже голодный, – сказал мальчик.

– Danke, Вильгельм, – улыбнулся внуку старик, взял шоколад и стал уплетать.

Тедди стояла и наблюдала, как они пожирают шоколадку. К немцам она теперь пытала смешанные чувства. Взгляд ее остановился на старике, и она подумала: «Где ты был в Хрустальную ночь? Хотела бы я знать. Где ты был, когда они заталкивали мой народ в газовые камеры, и в камеры пыток, и в эшелоны для депортации? И задай я сейчас тебе эти вопросы, что сказал бы ты в ответ? Стал бы говорить, что не был нацистом? Запротестовал бы, дескать, не знал об ужасах, творимых ими над евреями? Но ты знал обо всем. И ты, и каждый второй немец знали о существовании концентрационных лагерей. Ни один из ныне живущих немцев не может это отрицать. И что ты делал бы, узнав, что я – еврейка? Продолжал бы есть мой шоколад? Поедать шоколад от грязной еврейки?»