София Блейк - Невеста. Шлюха

В один пре… паршивый день к Ирине и ее мужу домой пришли крутые ребята из уважаемой подмосковной группировки и разжевали, что птицефабрики вообще–то находятся на их территории.

— Так чего вы ими не занялись, когда они убыточными были? — спросил Иринин муж.

— А мы же вам три года дали, — объяснил тугодуму браток. — Типа, сначала на ноги встаньте, а теперь, понятное дело, фабричные зарплату плюс премиальные получают, значит, наладили вы процесс. Пора подумать о том, чтобы начать делиться с ближним.

Братки были перенаправлены к московской крыше торгового дома, и крыша заявила, что это не ее проблемы, потому что она отвечает только за московские дела, а следить за коровами, или там курицами серьезным людям по статусу не подобает. Но вот если уважаемых акционеров кто пальцем тронет, тому не поздоровится. Расчет крыши был, в общем–то, прост: еще никто на птицефабрику налетов не совершал, а жизнь и здоровье Ирининой семьи вроде бы находились под опекой.

Однако, часть акций птицефабрик, которые были одним АОЗТ, оказалась через подставную фирмочку в руках районной администрации, и вот этот–то акционер, о котором все думать забыли, вдруг возмутился неправильным распределением доходов и обратился в районный суд. Правильно думаете, все это было одно кодло с бандитами, и даже кто–то на ком–то был там женат: судья на двоюродной сестре каких–то бандитских братьев, а глава администрации был зятем начальника милиции соседнего района, который всех местных ментов тоже держал в дружбанах. Злоупотребления быстренько нашлись, суд именем Российской федерации обанкротил птицефабрики и передал их во временное управление кому–то из своих. Московская крыша, наконец, спохватилась, но ей было сказано, что слово подмосковное блюдется, здоровье и жизнь никто ни у кого не отнял, а что до курочек, то вы сами, господа хорошие, сказали, что сия мелочь слишком ничтожна для сиятельных москвичей, вот мы тут по мелочишке и расстарались.

По всем понятиям выходило — правы подмосковные, и гневная крыша взвалила вину на саму Ирину и ее мужа, дескать, не углядели возможность иска от подзабытого акционера. Ну, что уж там, промашка действительно была, но это вина юристов из московской штаб-квартиры торгового дома, своих–то законников у Ирины с мужем не было. В общем, чтобы как–то ситуацию разрулить по-людски, уже стало нечего и думать, и тогда в отчаянии муж Ирины схватил вороненый «Мосберг» и помчался на джипе к тому самому главе администрации своего района, который был кукловодом всей этой затеи.

Здесь начинается уже чистая уголовщина, потому как переговоры по бизнесу зашли в тупик, и в условиях нашей родной отчизны горячий народ вспоминает о запредельных методах воздействия. По счастью, обошлось без жертв: грамотно сработавшая группа захвата (могут, когда хотят, для друзей–то) застала стоящего на коленях главу администрации, борова, пудов под десять, и мужа Ирины, приставившего «Мосберг» к необъятной груди своей жертвы. Картину дополняла моя новая знакомая, которая с воплями и слезами пыталась вклинить свое хрупкое тело между муженьком и его приговором. Впрочем, она тоже проходила как соучастница, поскольку чиновник-терпила дал на нее показания.

Ирина была хорошенькой и выглядела жутко несчастной, потому что адвокат, защищавший супругов, повел дело так, чтобы в обмен на свободу жены, муж загружался по-полной, то есть, брал всю вину на себя. Конечно, это происходило с его согласия, но что ему еще оставалось? Таким образом, Ирина вышла под подписку о невыезде до суда, на прощание оставив мне номер своего мобильника. Ее ждала куча дел, среди которых главным было — сохранить хотя бы молочное производство, которое теперь оставалось единственным источником дохода их семьи. Я сочувствовала ей, зная, что крепкий и верный мужчина, на которого она привыкла опираться, оставляет ее надолго одну, а сама она вряд ли настолько сильна, чтобы управиться со всеми своими проблемами.

Маша, видя мое общение с Ириной, в свою очередь сблизилась с мрачного вида женщиной, которая попала в СИЗО по статье за нанесение увечий. Приглядевшись к ней, я поняла, что в нормальной жизни она, может, и была лет десять назад по-своему симпатичной, но кто ж не помрачнеет после того, как отправит на больничную койку любовницу собственного мужа, отца двоих общих детей и отчима старшей дочери? Мне было не совсем понятно, что Машка нашла в этой угрюмой бабе, но оказалось, что та была владелицей небольшого пошивочного ателье, и это объясняло наличие у них общих интересов с моей подругой.

— Представляешь, это могла быть и ты, с ее мужиком–то, — шепнула я Машке как–то ночью.

— Дура сопливая, — беззлобно огрызнулась она. — Ничего в жизни не смыслишь.

— Не скажи, гражданка Попова, я так и вижу тебя, голую, и ее со скалкой в руке… ха-ха-ха, — безделье запертой камеры расшевелило во мне желание хоть как–то позабавиться.

— Это потому, что ты просто любишь представлять меня в обнаженном виде.

— Да я тебя видела такую тысячу раз! — возмутилась я.

— Ну и что? Я чувствую, как ты не по-детски ручонками елозишь, когда я прошу спинку намазать кремом.

— А ты сама меня не зовешь, что ли? То маску наложи, то мазь разотри ей! И все голая расхаживаешь по квартире.

— Вот и признайся честно, что я тебе нравлюсь, — сказала Маша. — Между прочим, твоя Сабрина уже давно говорила мне про какую–то Оксану-украинку…

— И что она наплела? — упоминание Оксаны неожиданно сладко отозвалось во мне.

— Сама знаешь, что.

— Она была замечательной подругой, — сказала я. — Прошло два года, как мы расстались, и я вспоминаю о ней только хорошее.

— Расскажи мне, как вы это с ней делали.

— Не хочу, — сказала я.

— Почему?

— Потому что с тобой у нас все иначе.

— Это как?

— Ты слишком любишь мужиков, тебе не нужна женщина, — объяснила я.

— А если бы я сказала, что ты мне нужна?

— Я бы не поверила. Слишком хорошо я тебя изучила. Даже сейчас мы болтаем обо всем этом только потому, что закрыты в компании одних баб. Появись вдруг хоть один мужик, ты бы сразу забыла обо всем и…

— Знаешь, — перебила меня Маша, — я и в самом деле никогда не любила других женщин и не доверяла им. Но ты другая, Сонька, не такая, как большинство. Я знаю, что ты в глубине души мечтаешь о возвышенном, пусть даже для тебя вначале это будет что–то типа собственной пельменной. Да все, что угодно лучше нашей нынешней работы. Поэтому я прощаю тебе твои попытки командовать и твое самомнение, потому что я тебе верю, и хочу, чтобы ты знала — я очень к тебе привязалась.

— Ну, спасибо, — в темноте не было видно, покраснела я, или нет. — Ты мне тоже очень нужна.