Лейла Мичем - Знак розы

— Ты стал для него вторым отцом. Большей заботы не мог проявить никто, и Вайатт не мог бы любить Мэттью больше, даже если бы они были братьями.

Перси взглянул на своего друга - на мужчину, который знал, что это его сын и брат Вайатта умирает сейчас, - и не смог вымолвить ни слова: его душили любовь и тоска. Он был очень благодарен Вайатту за то, что тот сидел у кровати больного.

Именно Вайатта позвал к себе в последний час жизни Мэттью. Перси нашел младшего сына в коридоре, где тот ходил, натыкаясь на стены, как ослепший буйвол, опустив голову, ссутулившись и сунув руки в карманы, отупев от горя.

— Мэттью зовет тебя, сынок, — негромко сказал он, и, не говоря ни слова и избегая встречаться с ним взглядом, Вайатт последовал за отцом в комнату больного и робко переступил порог.

— Привет, Вайатт, — сказал Мэттью.

— Привет, дружище.

— Как идут тренировки?

— Без тебя не очень.

— Ладно, я постараюсь вернуться, если смогу.

Внезапно, словно подхваченный вихрем, Вайатт метнулся через всю комнату, схватил стул и поставил его у изголовья кровати.

— Никаких если!— выпалил он, напряженно вглядываясь в лицо друга. — Ты должен вернуться, Мэттью. Ты нужен нам, дружище. Ты нужен мне.

Мэттью помолчал. А потом прошептал, едва шевеля губами:

—Я вернусь. Может, ты меня и не увидишь, но я буду рядом. Ты, главное, наделай побольше дыр в их защите.

— Нет... — простонал Вайатт. Он схватил руку друга и крепко прижал ее к своей груди. — Нет, Мэттью... ты не можешь бросить меня одного, дружище.

Мэри отвернулась, ее глаза расширились от ужаса, а Перси и Олли склонили головы. Мэттью понял, что умирает.

Рядом с ним оставались те, кто любил его больше всех. Сасси и Тоби испуганно жались у дверей, Абель смотрел печальными глазами на происходящее со стула в углу, а Вайатт, Олли и Мэри стояли у изголовья. Один только Перси держался поодаль, глядя в окно на солнечные лучи, пронизывающие листву окутанных мхом кипарисов, которые вот уже больше века назад посадил Сайлас Толивер, перевезя их с озера Каддо. Фамильное предание Толиверов гласило: никто не ожидал, что кипарисы приживутся, но все, что сажали на своей земле Толиверы, приживалось и выживало, год за годом - несмотря на любые несчастья. Умирали только их дети.

— Папа...

Перси напрягся, но не обернулся. Вместо него ответил Олли.

— Я здесь, мой мальчик, — сказал он, и Перси услышал, как скрипнул его стул, когда он подался к сыну.

За окном полдень растворился в море синего и золотого. Кипарисы плакали.

— Все в порядке, папа, — проговорил Мэттью. Он больше не задыхался. — Я не боюсь умирать. Мне кажется, рай похож на наш дом, а Бог - на тебя.

Перси отвернулся от окна как раз вовремя, чтобы увидеть, как в последний раз вспыхнули зеленые глаза, устремленные на Олли. Потом веки дрогнули, закрылись, и свет погас.

Глава 43

Перси казалось, что в последующие дни Мэри ни разу не отошла от окна гостиной, глядя на восстановленный розовый сад. Когда бы он ни пришел - утром, днем или вечером, - он неизменно заставал ее там. Отчужденная и отстраненная фигура, ушедшая в себя. Перси был бессилен утешить ее. Он не мог взглянуть в скорбящие глаза матери своего сына.

— Cherie...— пытался утешить ее Олли, обнимая напряженно сведенные плечи, гладя ее по голове, касаясь губами высоких, стоически застывших скул. — Ma cherie[21] ...

Наконец терпение Перси лопнуло. Она заживо похоронила себя, обратившись в статую у окна.

— Мэри? — негромко сказал он, кладя ладонь ей на плечо.

К его удивлению, она схватила его руку и прижала к своей ключице, словно давно ждала этого. Они были одни в доме. Олли ушел в магазин, а Сасси отправилась на рынок. Перси пришел по просьбе Сары, чтобы оставить в коридоре корзинку с письмами от одноклассников Мэттью.

—Я думала, это всего лишь переутомление, Перси. Ты же знаешь, как упорно мальчики тренировались и какими уставшими они выглядели после первых недель тренировок, играя в тяжелой защитной форме, при такой жаре и влажности. Я умоляла Мэттью отдыхать и есть побольше, пить много воды...

В ушах у Перси зашумело. К чему она клонит?

— И я не тащила его с собой в Сомерсет против его воли. Я поступала так только потому, что это был единственный способ побыть с ним наедине. Он поговаривал о том, чтобы стать тренером.

Зачем она ему это рассказывает? Хотя нет, кажется, он знает зачем. Да, она угадала: в первые, самые тяжелые дни своей скорби он спрашивал себя, не остался бы Мэттью жив, если бы Мэри чаще бывала дома и вовремя заметила его болезнь. Но это было несправедливо. Она могла находиться рядом с мальчиком двадцать четыре часа в сутки, и это ничего бы не изменило. Мэттью все равно скрыл бы от нее свое состояние. Перси понадобились долгие годы, чтобы понять: Мэттью принадлежал Олли. Мальчик любил Мэри, но предпочитал общество человека, которого считал отцом. Олли был его другом и наперсником. А Мэри казалась чуть ли не посторонней, как ни старалась установить с сыном прочную связь. Мэттью отгородился от нее и - как бывало всегда, когда она оставалась одна, - она обратилась к земле. Только сейчас Перси понял, что она чувствовала и как ей было одиноко.

— Посмотри на меня, Мэри.

Однажды он уже ошибся в ней, решив, что она вышла замуж за Олли, чтобы спасти Сомерсет. Но больше он не повторит своей ошибки.

Она отпустила его руку и повернулась к нему лицом. Сердце у него оборвалось. Скорбь заострила черты ее лица, погасила огонь в глазах, посеребрила пряди в волосах, гладко зачесанных на висках. Перси бережно обнял ее за плечи.

— Мэттью умер не потому, что ты что-то сделала не так. Никто из нас не мог предвидеть того, что случилось.

— Значит, ты не винишь меня? — Глаза Мэри превратились в бездонные колодцы, полные отчаяния. — А я боялась, что ты решишь, будто все дело в проклятии Толиверов.

Поначалу и он так думал. Разве могло быть простым совпадением то, что Мэри вышла замуж за мужчину, который не мог иметь детей, и что она потеряла собственного сына в возрасте шестнадцати лет, оставив Уильяма единственным наследником Толиверов? Перси вспомнил, что и отец ее, и брат верили в проклятие, а Майлз даже предсказывал, что оно обрушится на Мэри. Но потом Перси прогнал от себя эти мысли. Проклятие не имеет никакого отношения к безобразию, в которое они превратили свою жизнь. Они сами стали своим проклятием.

— Чушь, — сказал он. — Полнейшая чушь. Мэттью умер от пневмонии, а не от какого-то идиотского проклятия.