Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

До этого момента дети спокойно стояли за нами – даже Сьюзен, которая обычно ни минуты не могла оставаться на одном месте, еще не проснулась и вела себя прилично, но теперь им стало ясно, что он и дальше не намерен обращать на них внимания, и я почувствовала, как они беспокойно зашебуршились у меня за спиной.

– Хорошо, спасибо, – ответила я. – Позвольте познакомить вас с детьми.

– Ну да, ну да, – сказал он безо всякого интереса.

– Это Андреа, ей уже десять. Это Филипп, ему скоро семь. Сьюзен три с половиной.

Издав радостный вопль, Сьюзен отбежала в дальний конец комнаты.

– Вылитая бабушка, – сказал он моей старшей дочери, поразительно похожей на меня.

– Ты находишь, папа? – спросил Уолтер.

– Несомненно.

– Благодарю вас, сэр, – ответила Андреа, и я с трудом удержалась от смеха.

– А это кто? Филипп, говорите? Сколько тебе лет, Филипп?

– Скоро семь, – смущенно ответил он.

– Мальчик пошел в вас, Руфь, – заметил старик. (Это Филипп-то, единственный из детей, похожий на Уолтера!)

– Мама, найди меня! – крикнула Сьюзен.

– Ау, где ты? – с готовностью ответила я и заметила, что Ванда стоит в дверях и неодобрительно взирает на нас.

– Не скажу, ищи меня, я же спряталась, – крикнула Сьюзен.

– Не хотите ли присесть? – спросил старик. – Вы устали с дороги. Ванда приготовит чай.

Ванда мгновенно исчезла в кухне.

– Ты правда мой дедушка? – спросила Сьюзен.

Он безразлично улыбнулся. Он не скрывал своего равнодушия к детям – и мне захотелось немедленно уехать. А они были очарованы и домом, и хозяином. Они так мечтали почувствовать себя внуками: о том, как это здорово, им рассказывали одноклассники, у которых были дедушки и бабушки. Мой отец обожал Энди, именно из-за нее он не хотел переезжать во Флориду. Теперь она почти забыла его. Несколько раз он собирался повидаться с детьми, иногда мы сами думали его навестить, но это никак не удавалось: после второй женитьбы он здорово сдал.

Энди однажды написала в школьном сочинении: «Дедушки и бабушки – это как родители, только они никогда не сердятся».

А этот старик почти не обращал на них внимания, с трудом выжимал из себя улыбку, хотя они изо всех сил старались ему понравиться. (Филипп предложил поиграть в загадки, но он отказался и явно давал понять, что их присутствие ему в тягость.) Они так хорошо себя вели, а в ответ на все их старания он неодобрительно заметил, что в прежние времена дети были послушнее. Я не сдержалась и раздраженно ответила: «В прежние времена детей считали мебелью. Теперь родители поумнели». Он лишь улыбнулся в ответ.

Старик ушел в кухню вслед за Вандой. Мы с Уолтером сели на один из многочисленных диванов. Андреа спросила, можно ли им с Филиппом пойти посмотреть рыбок, и я разрешила. Сьюзен, поглощенная обследованием комнаты, даже не заметила их ухода. А в комнате было на что посмотреть. Пока старик не вышел, я была занята им и успела только заметить, что комната очень большая и богато обставлена. Присмотревшись, я была потрясена.

Она занимала почти всю центральную часть дома. Огромная, с высоченным потолком; на уровне примерно шести метров ее опоясывала галерея, из которой был вход в спальни. Массивная мебель прошлого века: диваны и кресла с зеленой и оранжевой обивкой, длинные столы, тяжелые стулья; но даже они терялись в этой огромной комнате. На полу разбросаны яркие мексиканские ковры ручной работы. В центре задней стены возвышался громадный камин с бронзовым дымоходом. Передняя стена была из стекла и выходила на океан, две другие заканчивались двумя эркерами каждая; стены были покрыты росписью. По обеим сторонам эркеров стояли большие деревья в горшках, из керамических ваз по стенам тянулись ползучие растения, а выше их как бы продолжала искусная роспись, имитирующая живую зелень. Еще выше было изображено голубое небо с редкими белыми облачками. По одной стене между двумя эркерами от галереи до пола низвергался нарисованный водопад, дикий кабан утолял возле него жажду. Лестница, ведущая на галерею, упиралась в нарисованный замок, надежно защищенный каменной крепостной стеной. На противоположной стене нарисованная река причудливо огибала швейцарский домик. Встретившись взглядом с Уолтером, я улыбнулась.

– Это папины штучки, – заметил он без осуждения, скорее даже восхищаясь отцом.

– Мамочка, – крикнула из дальнего угла Сьюзен, – посмотри, какая куча ракушек!

Я подошла к ней. У стеклянной стены прямо на полу была устроена настоящая выставка раковин, камней и цветов в горшках, огороженная невысоким каменным барьером, на котором устроилась Сьюзен. Я взглянула на океан и подумала, что только сумасшедшему могло прийти в голову улучшать такой вид: переливающийся всеми оттенками синего океан, песчаный пляж, покрытые вечнозелеными растениями склоны гор вдали.

Старик вернулся в комнату.

– Можно мне их потрогать? – спросила меня Сьюзен.

– Можно ей потрогать раковины? Она не сломает! – крикнула я ему.

– Только очень осторожно! – прокричал он в ответ, направляясь к нам. – Здесь раковины со всего света. С Кубы. С Виргинских островов. Мне их приносит девчонка из деревни, которая по моей просьбе покупает их.

– Бери осторожно, детка, – сказала я Сьюзен, – они очень хрупкие. Не сломай!

– В мое время, – заметил старик, – мы просто говорили детям, что можно и что нельзя, и не утруждали себя разными мудреными объяснениями.

– Мне кажется, им легче выполнять требования, если они их понимают, – ответила я.

– В мое время мы не думали, легче им или труднее, – вызывающе улыбнулся он.

– Разумеется, – сказал Уолтер, подходя к нам, – но ведь времена меняются.

Ответа не последовало.

– Расскажи, как живешь, папа.

– У меня по горло всяких дел. Кручусь целый день, как бывало в конторе. Только считается, что на пенсии.

Я посмотрела на гамак, натянутый так, чтобы солнце попадало на него в любое время дня.

– Что так долго? – недовольно спросил старик у Ванды, которая накрывала на стол.

– Мамочка, посмотри, какая красивая. С полосочками.

– Прелесть.

– Что она сказала? – спросил старик.

– Ей очень понравилась раковина.

– Ну-ну. Давайте перекусим.

Стол был накрыт как для большого приема. Потом это повторялось каждый раз. Сардины, маринованные устрицы, икра. Лимбургский и швейцарский сыры, большой пирог, в центре стола – глиняная миска с тушеными овощами, по одну сторону от нее – корзинка с хлебом, по другую – ваза с фруктами. Я в жизни не видела ничего подобного, даже у хлебосольной Хелен Штамм. Но уже на следующий день мне стал противен ломящийся от еды стол, как и многое в этом доме. В подчеркнутом стремлении хозяина накормить нас до отвала чувствовался вызов. Иногда мне казалось, что он был бы рад видеть нас погребенными под всей этой едой, а то, что сам он ел очень мало, лишь усиливало мое подозрение. За «чаем» в первый день он съел один апельсин, неустанно потчуя нас сыром и овощами. На ужин Ванда подала рагу, которое издавало чудесный аромат, но оказалось приготовленным из моллюсков и у человека непривычного могло вызвать лишь отвращение. Заметив, что я не прикасаюсь к нему, старик заставил Ванду принести что-то другое, чтобы я «не умерла с голоду», хотя я искренне уверяла его, что еще не успела проголодаться после «чая». Дети отказались даже попробовать рагу, и он сделал мне выговор за то, что я позволяю им «набивать желудок» бутербродами.