Ева Модиньяни - Женщины его жизни

Слуги поставили на стол две вазы с фруктами.

– Кто бы мне сказал еще месяц назад, что я буду жить в таком дворце, я бы не поверила, – прошептала Розалия и, взяв с подноса вишню, принялась пристально ее рассматривать. – Но не могу сказать, что мне здесь хорошо, – призналась она. – Меня словно одолжили на время. Все добры и внимательны, обращаются со мной, как с дамой, но мне как-то неловко. Сама себя не узнаю.

– Считай, что ты на каникулах. – Карин улыбалась вымученной улыбкой, но на душе у нее скребли кошки.

– Вот ты – настоящая синьора, сразу видно, – Розалия обвела взглядом, полным смятения, огромный обеденный зал с высоким потолком. – Ты умеешь держать себя даже во дворце. А я родилась в подвале на Монтекальварио в Неаполе. И за несколько дней со мной столько всего случилось, сколько раньше за всю жизнь не бывало. Ты не поймешь, ты ведь выросла по-другому.

Карин была не в настроении опровергать ее рассказом о собственном детстве.

– Я всего лишь простая служащая, случайно попавшая, правда, по иным причинам, чем ты, в положение, из которого хочется поскорее выбраться, – она пыталась выразить сочувствие подруге, но в эту минуту была в состоянии думать только о себе.

– Ты много читаешь, – с восхищением продолжала Розалия, – знаешь иностранные языки. Ты образованная. А я умею только петь песенки и развлекаться с моими мальчиками, а если этого нет – умираю со скуки. – Она порылась в собственных воспоминаниях, но ничего больше не припомнила. Ей и в голову не приходило заговорить об изнасиловании, это была ее трагедия и ее позор, о котором она невольно старалась не думать, чтобы не рухнуть под его тяжестью.

– Ну так пой! – посоветовала Карин. – Возьми гитару и пой.

Розалия благодарно улыбнулась.

– Как у тебя получается быть такой хорошей? – Она взяла яблоко, надкусила, а потом положила на тарелку, с опаской оглядываясь, как бы кто не увидел.

– Это только кажется, что я хорошая, – горько призналась Карин. – Я иногда вспоминаю о своей семье, – вновь заговорила она, думая о прошлом. – Пресвятая Дева, в каком убожестве мы жили! А все-таки, знаешь, вспоминается почему-то только хорошее! Пока я жила там, душу бы, кажется, продала, чтобы оказаться в таком месте, как это. А теперь так хочется домой… Я, наверное, дура. Сама не знаю, чего хочу.

– Никто из нас этого не знает. – Карин взглянула на Хашетта, который увлеченно беседовал с Кламмером, и на Бруно, что-то тихо говорившего Кало. – А ты когда-нибудь в детстве спрашивала себя, кем хотела бы стать, когда вырастешь? – спросила Розалия. Она пила вино маленькими жадными глотками, и это развязывало ей язык.

– То, о чем мечтаешь в детстве, – с грустью заметила Карин, – никогда не сбывается.

– А если и сбывается, то ненадолго, – разочарованно протянула Розалия. – Знаешь, что я себе говорила? – Она оживилась, переходя от печали к веселью с непосредственностью ребенка. – Я говорила себе: вот вырасту и стану важной дамой, буду жить в роскошном дворце, у меня будет много слуг, а простые люди на улице будут мне кланяться.

– Какая красивая сказка, – сказала Карин вновь повеселевшим голосом.

– Если бы бедняки не рассказывали себе такие сказки, они все давно бы умерли. – Розалия была польщена тем, что образованная подруга ценит ее мнение. – По телевизору рассказывают сказки, – продолжала она. – Смотришь рекламу и мечтаешь. Читаешь книгу и ищешь в ней надежду. Меня пугает жестокость, – опять она была на грани слез.

– Не принимай все так близко к сердцу, – мягко сказала Карин.

– Я бы хотела жить беззаботно, как в мультиках, – она яростно впилась зубами в яблоко. – Но кругом одни подонки. Вот если бы уехать куда-нибудь, где небо всегда чистое, море синее и солнце светит, а люди улыбаются, потому что все добрые. Я мечтала попасть в мир богатых, а теперь поняла, что ничего хорошего в нем нет.

Карин молчала: ей нечего было возразить, в глубине души она была согласна с маленькой неаполитанкой.

Когда подали кофе, она почувствовала на себе взгляд Бруно, повернулась к нему, и их глаза встретились.

– Как поживаешь? – спросил он, будто только что заметил ее присутствие. Бруно был опечален и не скрывал этого.

Ее охватило не передаваемое словами чувство, не имевшее, впрочем, ничего общего с любовью или восхищением.

– Как заключенный в тюрьме, – прямо сказала она.

Кламмер встал из-за стола.

– Пойду прилягу на полчасика, – объявил он.

Хашетт ретировался под предлогом приведения в порядок каких-то бумаг. Паоло Бранкати, хорошо знавший Бруно и умевший улавливать перемены настроения своей помощницы, даже не стал искать предлогов, чтобы покинуть поле боя. Розалия инстинктивно почувствовала приближение бури.

– Я пройдусь по парку, – попрощалась она, – с вашего разрешения.

Только Кало невозмутимо продолжал сидеть, уставившись в газету и грызя неизменный лакричный корешок.

Ни Карин, ни Барону его присутствие было не нужно, но они обошли препятствие, перейдя на немецкий.

Великан почувствовал себя обиженным. Тридцать восемь лет назад Аннализа и Филип говорили по-английски, а теперь, когда он выучился понимать английский, Карин и Бруно исключили его из своей компании, заговорив по-немецки.

– Прости, что я не уделил тебе внимания, – начал Бруно.

– При сложившихся обстоятельствах в этом нет нужды, – отрезала она.

– В каком смысле? – удивился Барон. Он ожидал понимания, участия, а вместо этого обнаружил, что она пребывает в каком-то озлобленном состоянии духа.

– В том смысле, – пояснила Карин, – что объективно не существует никаких веских причин к тому, чтобы ты обращался со мной иначе, чем с остальными.

Лицо Бруно вспыхнуло гневом, в его серых глазах сверкнула молния.

– Разве между нами ничего особенного не произошло?

Кало, прячась за газетой, ничего не понимал, но обо всем догадывался.

– Вот именно, – она гневно повернулась к нему, рыжие волосы всколыхнулись и вспыхнули, словно подожженные солнечным лучом, пробравшимся сквозь притворенные ставни.

Сделав над собой усилие, Карин попыталась прогнать воспоминание о том, что произошло на «Трилистнике»: белоснежные ландыши и голубые незабудки, плавающие в плоских серебряных чашах, платье от Валентино, сережки с висячими барочными жемчужинами.

– А я-то думал, ты можешь мне предложить нечто большее, чем просто профессиональную помощь, – упрекнул он ее.

– Ты ищешь утешения в нежных объятиях? – Никогда еще она не была так хороша, так привлекательна, так желанна, как в эту минуту. – Тебе, наверное, хотелось бы, чтобы я в твою честь надела наряд от Валентино, который ты столь любезно мне подарил? Нет, спасибо.