Мария Спивак - Черная магия с полным ее разоблачением

— Думаешь? — А у самого аж в груди холодно стало. Очень уж все одно к одному.

— Что мне думать, я знаю! Ладно, едем, бабуля обещала последить за нами до конца дороги, провести. Больше нам ничего не грозит, страшное позади.

Двинулись дальше. Меня слегка потряхивает. Эх, думаю, Лео, Лео, до чего ты меня довела. А в голову почему-то лезет, как мы с ней целовались в машине, еще до Италии. Даже не целовались, а… ладно, лучше не вспоминать, а то как пить дать — не доедем.

Минут через сорок добрались, наконец, до окраин Рузы. Перед поворотом на узенькую улочку Саня сказала:

— Остановись, купим бабуле чего-нибудь. Не с пустыми же руками являться.

Зашли в магазин, Саня сразу к продавщице: дайте одно-другое-третье-четвертое. Я заплатил. Но не удержался, спрашиваю:

— Это положено так или твоя личная инициатива?

— Вообще-то, когда к высшим силам с просьбой обращаешься, посредника принято отблагодарить. Бабуля сама ничего не требует; если с пустыми руками придешь, все равно все выполнит, но по моему личному мнению каждый труд должен быть оплачен. Сам подумай: человек за нас молится, ночами не спит; отчитка ведь в основном по ночам делается. О себе забывает, сейчас увидишь, какая она, кожа да кости. На самом деле, в такие места хлеб положено приносить, за общий стол. Баба Нюра обязательно народ чаем поит и кормит, причем многие, как везде, норовят задарма приобщиться, а на всех разве напасешься?

Ладно, набрали мы продуктов, сели с сумками в машину, еще с минуту ползком проехали по улице.

— А вот и бабушкин домик, — объявила Саня.

Я, честно сказать, готовился увидеть избушку на курьих ножках. Но нет, смотрю, домик весьма ничего себе, аккуратненький, свежевыкрашенный, зеленый, за сетчатой оградой. Уютно лепится задней стеной к высоченному холму, над трубой дымок вьется, слева будка, собака на цепи бегает, лает. Около дома люди топчутся. И вид у них такой, что меня сразу тоска взяла. Господи, застонало в душе, куда меня занесло?

Сашка сразу за телефон схватилась.

— Сейчас Марише позвоню, она нас проведет.

— Кому?

— Сестрице двоюродной. У нее тоже кое-какие способности есть, это у нас наследственное, бабка по отцу цыганка, так что сам понимаешь. Вот Мариша у бабули и учится, помогает лечебные составы делать, больных принимать. Почти каждый день тут бывает. Я, когда собираюсь приехать, заранее предупреждаю, чтобы в очереди не стоять. Видишь, сколько народу? У бабы Нюры всегда так.

Ясно, ясно. Без блата и здесь никуда.

Дозвонилась Саня своей Марише, встала «избушка» к лесу задом, к нам передом, дверь отворилась, выпустив клуб густого пара, и мы вошли. В сенях было холодно и темно, из-под ног шмыгнули в разные стороны три черные кошки. Мы прошли дальше, в крохотную комнатку, правую половину которой занимала печка, а левую — бесчисленные иконы с горящими лампадками, под которыми стоял письменный стол, заваленный исписанными листами бумаги и фотографиями.

— Тут бабушка принимает, — пояснила Саня. — Сейчас она, наверное, в избе, чай пьет. Пойдем.

Мы прошли в горницу — именно это слово возникло в голове — странное помещение, от пола до потолка заставленное по периметру трехлитровыми банками, пустыми, с медом и какими-то темными жидкостями, очевидно, травяными настоями. На подоконниках, на полу стояли огромные алоэ в горшках; часть растений лежала на боку, истекая соком из надрезов в большие тазы. Середину комнаты занимал длинный стол, заставленный посудой и неопрятно заваленный едой. Вокруг стола сидели некие приближенные особы; все лица были повернуты к немолодой женщине в торце стола, очевидно, бабе Нюре, действительно, очень худой. Но только какая же она бабушка, подумалось мне. Одежда, конечно, старушечья, деревенская, и на голове какой-то плат, но волосы не седые, а рыжие крашеные. Щеки, по крайней мере, открытая их часть, довольно-таки гладкие и румяные, глаза яркие, блестящие. В общем, если и бабушка, то очень условная.

Она повернулась к нам.

— Александрушка, милая! Проходи, проходи, садись. Небось, устала с дороги? Отдохни, попей, покушай. А это у нас кто такой?

— Иван.

— Ванюшка! Иди сюда, золотой, садись рядом с бабушкой. Мы вот тут сидим, чаек попиваем, о жизни толкуем. Бабуля-то все работает, работает, а ведь и отдохнуть нужно, как же иначе! Да… Вот так и живем, потихоньку, с Божьей помощью, а как же, Бога не забываем, Бога забывать нельзя, да, Ванюшка мой золотой, правильно бабушка говорит?

Что тут ответишь? Я заулыбался и закивал, как дурак.

— Ну, пейте, дети мои, ешьте и рассказывайте, кто из вас как живет, у кого какое горе, какая радость, — монотонно продолжала бабушка. Сидящие за столом напряглись, видно, приготовились разбинтовывать язвы на глазах у изумленной публики, но баба Нюра, похоже, ответа не ждала и все так же без интонации заговорила дальше: — Я вот недавно с Лавры вернулась Киевской, к отшельникам ездила, к святым старцам, двенадцать термосов отвезла, а как же. Они в пещерах сидят, за нас молятся, холодно ведь, поди! Пусть хоть погреются. Сушек тоже отвезла, конфет пустяковых. Пост постом, а немножко можно, да, Ванюшка? Правильно? А как же! Или вот еще на днях ко мне женщину привозили из-под Можайска. Она, несчастная, уже и ходить сама не могла: порчу на нее навели. Первая жена ее мужа, покойница, не хотела, чтоб он снова женился, и заговорила все-все в доме. Эта как туда попала, сразу болеть начала. Болела, болела — слегла. Ноги не держат. Хорошо, им про бабу Нюру рассказали. Они ко мне. Два дня, две ночи я возле нее сидела, не отходила, молитвы читала. Без толку. Не хотят планеты помогать. А мужу домой пора, на работу. Что тут поделаешь? Я в дорогу им составчик дала и отпустила. Молиться, говорю, за вас буду, а там уж как наверху решат. А назавтра, представьте, звонят… — Бабуля извлекла из недр юбки новенький сотовый телефон: — Вот, наш глава администрации подарил. Лечится у меня, так чтоб связь держать… В общем, звонят и рассказывают: ночью, в поезде, у женщины той корчи начались, заколотило всю, пена изо рта пошла, а потом вдруг затихла. Смотрят — а из нее зверек вышел! Вот какая порча на ней была! А тут все сразу как рукой сняло, на ноги встала и пошла за милую душу.

— Кто из нее вышел? — не удержался я.

— Зверек!

— Какой еще зверек?

— А зверек! — Взгляд бабы Нюры как-то остекленел, и глаза уехали в сторону. — Порча такая.

М-да, думаю. Дело ясное, что дело темное. Но сижу, молчу. Не хочется людей обижать, Саню особенно. Все же для меня старалась, и верит сама в эту бабушку. А потом, мало ли, может, зверьки — сказки для малограмотных, а на самом деле черт знает, что под этим подразумевается. У Кастанеды описано ведь что-то подобное.