Ольга Ланская - Инженю, или В тихом омуте

— О, ты была великолепна! — прошептала через какое-то время, видя над собой лицо с жирно блестящими губами и нарисованным на нем вопросом. — О, что ты со мной делаешь?!

Лицо вспыхнуло радостью, давая сигнал телу, и рука снова заскользила по груди, заново начиная ритуал, после которого опять должны были прозвучать те самые слова, которые Вика так любила слушать.

— О, прошу тебя — это невозможно! Пожалуйста, я больше не вынесу!

— Ладно, я в ванную, а потом пойду приготовлю поесть — а ты полежи пока…

Вика прикоснулась губами к губам, вдруг переводя прикосновение в поцелуй, передающий ей ее собственный вкус и запах. Жадный, страстный поцелуй, говорящий о том, о чем молчала Вика. Которая тут же вскочила, заботливо прикуривая ей сигарету, аккуратно ставя рядом с ней пепельницу. Быстро выскакивая и возвращаясь со стаканом в руках.

— Попей, Марин, — твой любимый «Эвиан». А я пошла — надо же тебя накормить, чтобы силы появились…

— О, ты такая ненасытная!

Вика обернулась уже в дверях — расцветшая, счастливая, жутко довольная жизнью и собой — и, послав воздушный поцелуй, вильнула крошечной худой попкой, удаляясь. Странно, но именно этого ей всегда не хватало в общении с мужчинами — из-за своей неуверенности она и оставалась до сих пор девственницей. Пусть не в прямом смысле, искаженном одним-единственным актом, имевшим место когда-то давно и больше не повторявшимся. Пусть в переносном — но она была с ними девственницей, боясь близости с ними и одновременно зная, что никому из них эта близость с ней не нужна. А вот с Мариной она становилась совсем другой — и увидь ее сейчас мужчина какой-нибудь, она ему, может, и понравилась бы. Ну не внешностью — но сексуальностью, раскованностью, убежденностью в своей привлекательности.

Она подумала, что именно за это Вика ее и любит — за то, что она дает ей возможность почувствовать себя такой. За то, что при ней, Марине, она может ходить голой и не стесняться своего тела. За то, что может позволять себе в постели все, что угодно, и слышать в ответ стоны, предоргазменные выкрики и бессвязный шепот и комплименты. И усмехнулась, подумав, что, может, Вика иногда представляет, что она в постели с мужчиной — и это его она целует там и от него слышит, что восхитительна и бесподобна.

Она вытянула руку, любуясь черной сигаретой с золотым фильтром — так фантастически смотрящейся в красивой руке, украшенной золотом и черным маникюром. Ей именно за это «Собрание» и нравилось — за сочетание цветов и стильность. Потому что вкус был скорее неприятный, когда она в первый раз их попробовала. Но искусство требует жертв — и вот привыкла уже за те три года, что курила исключительно их.

Любопытно, но она как раз впервые попробовала их у Вики — когда три года назад, в день их знакомства, зашла к ней в гости. Тоже лето было, жара, и она сидела дома, надо было к экзаменам готовиться, сессия все же, — но никакого желания заниматься, как всегда, не было. Да и лекции, которые требовалось выучить, отсутствовали — так тяжело было заставить себя ходить в институт, просто ужас.

И она махнула на экзамены рукой — сказав себе, что если экзаменаторами будут мужчины, она и так все сдаст. Ну а если женщины, это, конечно, хуже — ну так пусть ставят двойки, она как-нибудь пересдаст осенью. Или вообще переведется на вечерний — там полегче. Потому что на дневном молодой эффектной девушке, у которой столько дел и забот и мыслей, помимо учебы, очень непросто.

Так что она отдыхала. Утром родители уходили на работу, а она вставала часов в одиннадцать, принимала душ, красилась — а потом выходила на лоджию и загорала там. Она и не скрывала от себя, что эксгибиционистка, ей очень нравилось свое тело — так почему не дать другим им повосхищаться?

Правда, увидеть ее могли только из соседнего дома, да и то нечетко, да и то когда она стояла, а не лежала. И это немного огорчало — ей нравилось привлекать внимание и производить впечатление. Зато на соседней лоджии — это уже не ее подъезд был, следующий — периодически курил взрослый совсем мужик, пожилой даже, который, кажется, за ней подсматривал. Но сейчас он был, наверное, на работе, а может, в отпуске.

И вот она лежала так, а потом у нее кончились сигареты — да и была-то всего одна, ей с ее скромными темпами обычно больше и не надо было. Солнце припекало, и она лежала голая на надувном матрасе, только в темных очках, и думала, как обычно, о какой-то ерунде. И тут откуда-то потянуло сигаретным дымом — кажется, с соседнего балкона, — и она улыбнулась, представляя, как сейчас поинтересуется томно, не угостят ли ее сигаретой, и этот мужик подойдет к разделяющей их лоджии стенке, и перегнется, и увидит ее, и у него челюсть отвалится. А она, естественно, не будет прикрываться, она невинно так распахнет глаза, как бы удивляясь тому, что это мужчина.

Правда, непонятно было, что потом — вряд ли он полез бы к ней через балкон, хотя она, возможно, была бы не против, пожилые ей нравились больше молодых. Да и приятно, когда тебя хотят — если очень хотят. Так что, может, он все-таки перелез бы, и навалился бы на нее, и…

— Вы не могли бы угостить меня сигаретой?

Она произнесла эти слова низко, и томно, и волнующе — и продолжала лежать, не открывая глаз, согнув одну ногу в колене, давая возможность себя рассмотреть как следует. А когда присела, демонстрируя упруго качнувшуюся грудь, не собирающуюся повисать, торчащую высоко и гордо, то увидела удивленное женское лицо. Некрасивое худое лицо с кроличьими зубами, сначала показавшееся ей старым и изможденным.

Впрочем, ей самой тогда было двадцать, и все старше двадцати пяти казались ей старыми. А Вике — Вике было всего двадцать два. Хотя тогда показалось, что пятьдесят.

— О, простите — надеюсь, я вас не смутила? — Ей понравилась реакция на вытянутом лице. — Если бы вы могли угостить меня сигаретой, я была бы вам очень признательна.

Старушка рассматривала ее как инопланетянку — и она наслаждалась этим. Она обожала шокировать людей. Даже таких — некрасивых, явно закомплексованных и зажатых. Но эта, несмотря на шок, рассматривала ее, всю, не отворачиваясь — словно ей ужасно понравилось то, что она увидела, словно она не видела никогда такого раньше и не представляла, что женское тело может быть таким. И непохоже было, что старушенция сравнивает ее с собой и злится на нее, Марину, за собственное уродство, словно она в этом виновата.

— Да, да, пожалуйста! — Старуха оторвалась наконец от созерцания, улыбнувшись извиняющееся, испытывая, кажется, неловкость за то, что разглядывала так долго и бесцеремонно. А голос у нее оказался неожиданно приятный. — Вы «Мальборо лайте» курите? Подождите секундочку — я сейчас.