Ребекка Пейсли - Сердечные струны

— Почему так затихла?

Она провела ладонью по густой массе травы и цветов.

— Думаю.

Ее ответ встревожил его: он делал все возможное, чтобы отвлечь ее от будущих планов, и кое-что удалось, но понимал, что это вопрос времени, — снова задумается над своими планами.

— Ты думаешь о ребенке, о Бразилии, о докторе Уоллэби и его исследованиях? — Он сел рядом с ней, рассеянно срывая цветы, растущие вокруг него.

Она смотрела, как он ногтем проделывал отверстие в стебле каждого цветка, через которое просовывал другие стебли до тех пор, пока не получилась длинная цепочка из цветов.

— Когда-нибудь делала так, Теодосия? — Связал два конца — получилось маленькое ожерелье.

— Нет, Роман, никогда.

Надел ей ожерелье через голову и, когда расправлял на плечах, яркая бабочка запорхала у ее лица.

— Я иногда делал такие цепочки, а моя кобыла Ангель носила их вокруг шеи и, в конце концов, съедала. Теодосия тоже сделала ожерелье, поменьше, и венчала им голову Романа.

— Вот. Теперь ты — Его Величество Король Роман.

Он наклонился и поцеловал ее мягкую щеку.

— Когда мы только познакомились, ты не относилась ко мне, как к королю.

— Тогда я не знала, как к тебе относиться, — ответила она, проведя ладонью по его руке. — С тех пор я сделала кое-что, чего никогда не позволяла раньше.

«И есть еще так много, что я хотел бы показать тебе, Теодосия». Он уложил ее на землю и лег рядом.

— Закрой глаза и посмотри на солнце. Через некоторое время ты начнешь видеть пучок кружащихся цветков.

Она так и сделала, и увидела цветы, о которых он говорил. Было так незатейливо — наблюдать, как они вертятся.

Это принесло ей такой покой.

— Роман, — позвала она, не открывая глаз. Он тоже лежал с закрытыми.

— Что?

— Я не думала о ребенке, Бразилии, докторе Уоллэби или исследовании. Размышляла, как мне хорошо с тобой. — Помолчала, пытаясь определить, откуда нахлынула внезапная печаль. — Буду скучать без тебя, Роман Монтана.

Это признание усилило его подозрение — все еще собирается осуществить свои планы, а затем вернуться в тот мир, в котором для него не было места.

Он поднялся и некоторое время наблюдал, как лошади пьют из ручья. Настанет день, и только одна лошадь будет пить из ручья — Секрет останется его единственным компаньоном.

— У меня для тебя кое-что припасено, Теодосия. Она открыла глаза и тоже села.

— Купил в Энчантид Хилл, — продолжил Роман, беря ее за руку и гладя тоненькие пальчики, — но… ну, тогда разозлился и не отдал.

Он встал, сходил к ручью, где стоял Секрет, и вытащил из седельной сумки желтую коробку. Солнце осветило ярко-красную ленту, и он порадовался, что попросил завернуть подарок.

— Что это? — спросила Теодосия, когда получила коробку.

Сунув руки в карманы, он ухмыльнулся.

— Можем сидеть здесь неделями, но ты так и не угадаешь. Не проще ли поступить разумнее — открыть ее.

В ответ она показала язык. Ему никогда не приходилось видеть, чтобы так делала прежде.

— Ну?

Теодосия медленно начала раскрывать подарок — целых пять минут ушло на развязывание красной ленточки. Роман едва удержался, чтобы не взять у нее коробку и самому не разорвать бумагу.

— Ради Бога, Теодосия, ты хочешь получить этот подарок или нет?

Нетерпение рассмешило ее.

— Наслаждаюсь предвкушением этого момента, Роман.

Чтобы еще сильнее раздразнить его, она перестала открывать подарок, лишь поглаживала пальцами желтую обертку, и только уловив искру раздражения в его глазах, открыла коробку — внутри лежала кукла с пухленьким личиком из орехового дерева; золотистая солома заменяла волосы, а оранжево-голубое ситцевое платье было надето на туловище из мешковины, набитой перьями.

— Это не антиквариат, понятно? — заявил Роман. — Ее не нужно класть под стекло и глазеть, можно играть и не бояться испортить. Худшее, что иногда случается, — отрывается голова, но не страшно, всегда можно приклеить на место.

— Ошибаешься, Роман. Он нахмурился.

— В чем?

Теодосия погладила жесткие соломенные волосы куклы.

— Эта самая ценная, потому что ты подарил ее мне. — Вспомнив, что она однажды рассказывала о коллекции их трехсот кукол, с которыми не играла, поняла значение подарка.

— Ты расстроишься, если я заплачу?

— Ты уже вроде плачешь, — ответил он, видя, как несколько слезинок упали на коричневое кукольное личико.

Прижав куклу к груди, Теодосия подняла глаза на мужчину, подарившего ей радость; длинные волосы цвета воронова крыла блестели в вечернем солнце, глаза казались голубее небес, на подбородке глубокая впадинка, добрая улыбка.

Рост и сложение всегда изумляли ее — такая великолепная внешность удивительно гармонировала с его мастерством и знаниями, хотя у него почти не было образования, и все же…

И все же Роман Монтана — один из умнейших людей, которых она знала.

Некоторые, размышляла она, используют свой ум и знания в стенах лабораторий, и немного оставалось такого, чего они бы не знали или не понимали в пределах своего научного диапазона.

Лабораторией Романа был весь мир, вокруг него не замыкались стены, и почти не было таких явлений, которых бы он не знал или не понимал в пределах своего природного простора.

Она задумалась: мудрость не определяется количеством страниц прочитанных книг, не всегда является следствием учебы, а гений необязательно тот, кто удостоился академических наград, необязательно…

Гений. Она мало задумывалась над этим словом раньше. Гений — личность, наделенная необыкновенными умственными способностями, незаурядной силой мозга: гений в математике, естествознании и других академических областях…

Или обладать врожденной гениальностью в отношении лошадей, мастерства выживания, людей…

Тогда, ее осенило, Роман Монтана — гений в полном смысле этого слова.

Она уронила куклу.

— Теодосия? — позвал Роман, заметив изумление на ее лице, опустился рядом с ней на колени и погладил щеку девушки ладонью. — Что случилось?

Ее широко раскрытые глаза встретились с его взглядом: неделями ездила из города в город, приглашала незнакомых мужчин, пытаясь найти такого же умного, как Аптон. А все это время он находился рядом с ней, направляя ее своей особенной гениальностью, умный и добрый.

Именно такими и были Аптон и Роман Монтана.

О Боже, почему она не уловила сходства раньше? Неужели ее поиски академической учености закрыли ее глаза на все остальное?

Ее сердцебиение участилось, словно приглашая к другой жизни.