Анна Смолякова - Замок из песка

Обижаться действительно было глупо. Но я все равно опустила голову. И до самого зала шла, наблюдая за тем, как широко, по-балетному, разворачиваются при ходьбе его ступни.

В зале уже вовсю тусовался народ. Человек пятнадцать парней, чуть побольше — девушек. Особенно выделялась одна — длинноволосая, огненно-рыжая, с яркими, словно у кошки, глазами. На ней были лосины, просторная мужская рубаха и замшевый жилет с ковбойской бахромой, свисающей прямоугольными язычками.

— Ирка Лапина, — вполголоса произнес Иволгин, наклонившись к моему уху. — Наша прима и твоя главная соперница… Правильно, наверное, было бы пожелать тебе с ней не ссориться, но это бессмысленно: все равно не получится. Она твоего, то есть Настиного, приезда не меньше меня ждала. Только у нее свой прикол: горячее желание доказать, что рядом с ней, с ее дипломом Вагановского, никакие Серебровские и рядом не валялись.

Девица была красивая, энергичная, сильная, с насмешливым и злым прищуром. Я только-только собралась поднять глаза на Алексея, чтобы сказать, что я ее элементарно боюсь и участвовать в этой авантюре отказываюсь, как с первого ряда вдруг встал невысокий мужчина с аристократической проседью на висках и черным шелковым платком вместо галстука.

— Алеша! — он приветственно помахал в воздухе рукой. — Веди, веди к нам свою невесту. Это ведь Настенька Серебровская? Я правильно понял?

— Правильно, правильно! — пробасил Иволгин с безмятежностью и артистизмом, которых я от него не ожидала.

Мы прошли к мужчине сквозь расступившуюся толпу и остановились, как новобрачные перед алтарем.

— Я — Лобов Юрий Васильевич, в отсутствие Рыбакова Вадима Петровича главный балетмейстер труппы, — он протянул мне маленькую, аккуратную ладонь. — Кстати, вас я именно такой и представлял. Красивая, аристократическая, возвышенная!.. Одного не понимаю, Вадим Петрович вроде говорил, что у вас единственный недостаток — ноги коротковаты? А тут не то что коротковаты, сантиметров десять отрезать можно, и то вполне-вполне останется, а?

Мысленно я улыбнулась торжествующе и мстительно, но в присутствии Алексея позволила себе только пожать плечами:

— Не знаю. Может быть, ему показалось или свет был такой неудачный…

— Ну, если только это была кромешная тьма?.. Впрочем, будем считать, что показалось. Итак, Настенька, разрешите представить вас труппе…

— А зачем представлять? — послышалось с соседнего ряда. Рыжая Лапина сидела на спинке кресла и качала ногами сиденье. — Все премного наслышаны и очень ждали приезда «сибирской Лопаткиной». С нетерпением ожидаем того момента, когда сможем увидеть божественный танец.

Я почувствовала, что внутри у меня становится холодно и пусто, а во рту пересыхает. Это был вызов, но я не ощущала себя готовой к бою. Мне, заранее обреченной на поражение, не хотелось сражаться. А хотелось только сбежать, немедленно выбросив белый флаг. И тут моей руки коснулась рука Алексея… Не на показ, не для того, чтобы продемонстрировать любовь для многочисленных зрителей! Он просто незаметно сжал мои пальцы и прислонил к своему бедру.

— Да, я, конечно, постараюсь оправдать ваши ожидания, — сказала я, потупив очи. — Очень надеюсь, что это получится… Только сразу один момент: Серебровская — псевдоним, моя настоящая фамилия Суслова.

— Суслова? — Ира Лапина усмехнулась и с разными интонациями повторила фамилию несколько раз, так, будто пробовала ее на вкус. — Ну ладно… А как вы хотите, чтобы вас называли «в миру»: Суслова или все-таки Серебровская?

— Лучше настоящей фамилией. Потому что, во-первых, я с детства к ней привыкла, а во-вторых, танцует-то тоже Суслова. Серебровская только в программках пишется.

Сказала и обомлела от собственного нахальства. Иволгин же, против ожидания, едва заметно усмехнулся.

— Ну ладно, — подключился к разговору Лобов, — я думаю, в общих чертах Леша уже рассказал Насте о нашей труппе. Напомню только, что репертуар у нас — сугубо классический. За рубежом хотят видеть «Жизель» и «Лебединое озеро», авангарда там и без нас хватает. Поэтому Настенька с ее превосходной классической школой приехала очень вовремя. С Аликом и Лешей они начинают репетировать «Лебединое». Кто будет в основном, кто во втором составе — потом решим…

— С Лешей и Аликом, — поправила я скромно, намекая на то, что лично для меня вопрос о составах как бы и не стоит. Иволгин снова сжал мои пальцы, на этот раз в знак благодарности.

Потом разошлись по двум имеющимся в ДК танцевальным классам: «мальчики — отдельно, девочки — отдельно». На прощание Алексей торопливо шепнул:

— Особенно не усердствуй. Я сказал, что ты после травмы.

— Но почему?

— Потому! Потому что иначе тебя начнут загружать по полной программе: и Жизель будешь танцевать, и Одетту-Одиллию не с нуля, а как полуготовую репетировать. Опозоришься, соответственно, тоже по полной.

Такое неверие в мои силы было обидно.

— Между прочим, Одетту я танцевала не далее как десять дней назад.

— Где?

— Не важно, — я усмехнулась и повернулась, чтобы идти в раздевалку.

— Слушай, так ты просто кладезь сюрпризов! — удивленно и немного растерянно проговорил он.

«Уж, во всяком случае, не меньший кладезь, чем твоя Серебровская!» — подумала я про себя, а вслух кротко сказала:

— Ну, возможно…

Хорошая, настоящая усталость после урока была для меня основательно подзабытым чувством. Все-таки в труппе у Константина Львовича репетировали вполноги. Да и потом, десять дней вовсе выпали из графика занятий. Домой я тащилась еле-еле, периодически взвывая от тянущей боли в ногах. Иволгин практически нес меня на себе и для каждого встречного виновато повторял:

— Настя после травмы. Ей сейчас очень тяжело, да и нагрузка для первого раза слишком большая.

Мне сочувственно улыбались, желали скорейшего восстановления, но, наверное, в глубине души подсмеивались.

В квартире Алексей первым делом сгрузил меня на диван и отправился в ванную готовить компрессы. Я же устроилась поудобнее и принялась размышлять. В общем ситуация складывалась не так уж плохо. Конечно, от обиды немного притупилась острота моих чувств к Иволгину. Но, возможно, это было и к лучшему. Теперь я могла смотреть на него не как на Божество, а как на обычного мужчину с нормальными человеческими слабостями. И, самое главное, Серебровская с ее короткими ногами и богатым Володей Корсаковым была где-то далеко, а я здесь, рядом. Для меня он готовил компрессы и меня затаскивал на четвертый этаж на собственной спине.

Вывод о том, что «еще не вечер», напрашивался сам собой. И настроение от этого постепенно повышалось. В конце концов я и вовсе успокоилась, вытащила из пачки журналов тот, что поярче, и принялась изучать. Первой же мне на глаза попалась статья о черной магии. В самом начале перечислялись колдовские имена всяческих ведьм и ведьмаков: Гернунос, Хабондия, Розмари… Имя, стоящее чуть ли не последним, было, как и все, написано по-латыни, но я с намеренной ошибкой и невыразимым удовольствием переиначила его на русский лад. Nocticula — читалось как «ноктикула» — то ли дитя ночи, то ли принцесса ночи. «Настикула! — с удовлетворением подумала я. — Я буду звать ее Настикула. А сама останусь Настей. И для себя, и для него».