Сьюзан Ховач - Грехи отцов. Том 1

— Все это романтическая чушь. Я далек от всего этого интеллектуального мусора. Твой ход.

Скотт убрал коня из-под удара моего слона.

— Отлично, отвлечемся от меня, давай вернемся к тебе. Стоило ли все это затраченных усилий, Корнелиус?

— Естественно! Я мог бы повторить все заново! Я всегда делал все возможное для того, чтобы вести достойный образ жизни, и никто не может сделать более того, на что способен.

— Действительно, не может! Твой Бог должен быть доволен тобой, Корнелиус!

— Честно говоря, я не ощущаю Бога в качестве отца-наставника, все время стоящего за моей спиной. Мне кажется, что Бог — это сила, некая форма чистой власти. — Я увидел прекрасные возможности своей королевы, но надо было сделать еще три хода. — Я воспринимаю Бога как нечто беспристрастное, — сказал я, размышляя, стоит ли есть его коня. — Вроде правосудия.

— Ах, правосудие! — сказал Скотт. — Это увлекательнейшая идея. Твой ход.

Я дотронулся до его коня.

— Ты имеешь в виду месть? — спросил я как бы между прочим, все мысли о шахматах тут же выветрились из моей головы. — Справедливость в смысле Ветхого Завета? Око за око, зуб за зуб и все такое прочее?

— Нет, в этом плане правосудие меня не интересует, я предпочитаю интеллектуальное возмездие. Гнаться за врагом, размахивая топором, не представляет труда. Месть — это когда человек играет роль Бога. Мне больше нравится, когда в роли Бога выступает сам Бог или, попросту говоря, естественное правосудие.

— Что ты имеешь в виду? Ты говоришь о справедливости в возвышенном смысле. «Мы имеем то, что заслуживаем» и тому подобное?

— Корнелиус, я так же невежествен, как и король Эдвин со своими соратниками, — не следует ждать от меня каких-либо откровений! Я говорю лишь, что мне хотелось бы больше узнать о смысле жизни, — я как средневековый рыцарь, пытающийся найти святой Грааль. Ты когда-нибудь слышал про легенду о короле Артуре?

— Конечно, это же фильм с Джоном Бэрримором? Знаешь, тебе, вероятно, следовало бы жениться или что-нибудь в этом роде. Все эти разговоры о святом Граале наводят меня на мысль о том, что ты становишься таким же чудаком, как этот, как его, ну, я имею в виду парня, который отправился искать эту чашу, — Галахада. С ним было что-то не так?

— Он дал обет безбрачия. В средние века считалось, что целомудрие придает мужчине сверхъестественную силу.

— Чаще вызывает нервное расстройство. Ты ведь, надеюсь, не в такой степени целомудрен, Скотт?

— Ты хочешь знать, не девственник ли я?

— Нет, я уверен, что…

— Были ли у меня связи? — Конечно. У каждого были.

— С женщинами? — спросил я в приступе внезапной паники.

— Ты иногда задаешь странные вопросы, Корнелиус! Конечно, с женщинами. Зачем ломиться в открытую дверь?

Я расслабился и глубоко вздохнул. Наконец-то заговорил он об этом, разумный, физически нормальный Скотт с присущей ему жизненной хваткой. Я начинал нервничать, когда он становился слишком заумным.

— Иногда я беспокоюсь о тебе, Скотт! — сказал я, улыбаясь.

— Неужели?

— Да. — Я взглянул на доску и увидел, что он испортил мне всю задуманную комбинацию. — Вероятно, мне не следует о тебе беспокоиться, не так ли? — поинтересовался я, глядя ему в глаза.

— Нет, Корнелиус, — сказал он, также улыбаясь, — тебе не надо за меня волноваться.

Воцарилось молчание, во время которого я тщательно изучал создавшееся положение на доске и внезапно услышал свой собственный голос:

— Наверное, иногда я кажусь сентиментальным, Скотт, но на самом деле я очень практичен. Ты ведь это понял?

— Конечно, почему же нет! — сказал Скотт, как бы удивляясь моему вопросу. — Ты как Байрон, тебе интересны вещи, какие они есть, а не какими они должны быть.

— Это сказал Байрон?

— Да, в «Дон Жуане».

— Никогда не думал, что поэт может быть столь практичен! — произнес я, окончательно расслабившись, и сделал ход слоном, обеспечив себе победу.

Глава вторая

Нам потребовалось некоторое время для того, чтобы прийти в себя после появления в этом мире Эрика Дитера, но в конце концов мы справились с этим. Центральный персонаж этой драмы уже вырос из своих первых пеленок, ел, улыбался и делал все то, что ему было положено. Женщины совершали регулярные паломничества к детской кроватке, Сэм постоянно носил с собой фотоаппарат, а Вики выписала английскую няню менять малышу подгузники, пока она покупает себе новую одежду и читает детективы. Она провозгласила, что эти книги полны социальной значимости, хотя с первого взгляда это и не бросается в глаза. Я полагал, что она говорила так только для того, чтобы как-нибудь сгладить свои прежние претензии на принадлежность к интеллектуальному обществу. Но, как я не раз ей повторял, у нее не было необходимости убеждать меня, что романы Реймонда Чендлера читать более занятно, нежели чем Жан-Поля Сартра.

— Женщины вообще не должны быть интеллектуалками, — заметил я как-то позднее Терезе. При этом я думал не столько о Вики, сколько о моих матери и сестре, которые всегда претендовали на некую избранность. — Вы можете дать им потрясающее образование, но все равно их единственными желаниями будут замужество и материнство. — Естественно, я не имею в виду художников. Художники — это исключения, подтверждающие правила, но они ненормальные.

— Большое спасибо!

— Я имел в виду…

— Прекрати, дорогой, — смиренно произнесла Тереза, — пока я не вылила тебе на голову этот кетчуп.

Я тут же утихомирился, но, тем не менее, меня не оставляла мысль о том, как могло такое случиться, что Вики становилась похожей на Эмили. Раньше мне казалось, что по своей природе Вики ближе к художественной натуре Терезы. А может быть, и это вполне вероятно, что Вики превратится в нимфоманку, как Вивьен. От этой мысли меня даже передернуло. Однако в конце концов даже в Вивьен заговорили инстинкты: она стала женой и матерью. Конечно, это длилось недолго, но это доказывает мою теорию о том, что все женщины, за исключением артисток и художниц, инстинктивно тянутся к домашнему очагу.

У нас с Эмили есть одна общая черта: талант к воспитанию детей. Я сознаю, что был часто слишком снисходителен к Вики, но, по крайней мере, она всегда знала, что меня глубоко затрагивают проблемы ее благосостояния, и, к тому же, детей недостаточно только любить: они должны чувствовать, что родителям не безразлично, что с ними происходит и что они готовы предпринять самые решительные действия. Возможно, у Вики были неприятности в прошлом, однако это не помешало ей стать изумительно хорошей, — я сам это вижу и другие не устают об этом говорить. У меня в прошлом также были неприятности с моими приемными сыновьями, а теперь я ими горжусь: Себастьян закончил Гарвард summa cum laude[13], а Эндрю уже офицер военно-воздушных сил. Конечно, у всех у нас были свои временные трудности, но наша семейная жизнь, в которой стрессовые, напряженные периоды чередуются с периодами счастливого спокойствия, по всей видимости, вполне нормальна, и с успехом приняв на себя тяжелый труд хорошего отца я более чем с радостью ожидал вступления в обязанности любящего, но разумного дедушки.