Мэгги Дэвис - Телохранитель

Франческа дрожала от гнева. Кровь тяжело билась в висках, но еще сильнее в ней было желание куда-нибудь деться от этого человека, терзавшего ее своим рассказом. Она не могла больше слушать его, ненавидела все сказанное им, ненавидела его за то, что он пытался удержать ее в этом жестоком мире. Но не могла ничего сделать даже тогда, когда он нежно убрал с ее лба слипшиеся от пота волосы и тихонько погладил пальцами по щеке. Она заметила блеск устремленных на нее глаз. Фургон занесло на повороте, и его руки напряглись, чтобы удержать ее.

— Неправда, — с трудом выдавила она из себя.

— Неправда? — переспросил он. — Франческа, похоже, ты не понимаешь, что происходит. Все до самого последнего времени думали, что ты крепко сидишь на игле. Даже Гарри Стиллман был в этом убежден — особенно после того, как ты мгновенно закрутилась с Бергстромом. Надеюсь, ты не обиделась на это слово, я не могу подобрать другого, более подходящего. Ты вела себя совсем как настоящая наркоманка.

Когда Франческа дернулась от ярости, Джон Тартл еще крепче сжал свои объятия.

— Но я никогда не прощу себе, что не смог сообразить, что граф и Герда действуют заодно и пытаются проделать с тобой то же самое, что до этого проделали с Карлой. А я тогда в самом деле ничего не мог предпринять, у меня были лишь догадки и предположения. Может быть, мне не следовало выводить из игры Дороти, она не хотела уходить от тебя, но я настоял на этом, рассчитывая, что тогда Бергстром будет действовать менее осторожно. — Его голос внезапно упал до шепота: — Франческа, ты хочешь знать, что я чувствовал, глядя, как ты каждый вечер бегаешь к этому типу?

Франческа так обессилела, что не могла даже протестовать. Она уже оставила мысль высказать этому человеку, как ненавидит его за все то, что он для нее делает. И за все, сделанное для нее в прошлом. Какой в этом смысл? Она не могла даже пошевелиться.

Франческа безразлично смотрела, как темноволосый мужчина взял ее руку, осторожно разжал пальцы, а потом поднес ладонь к своим губам. Губы его, коснувшиеся ее руки, были нежны и прохладны.

Он сказал, понизив голос:

— Я все это время жил в аду. В последний вечер даже пытался заставить тебя возвратиться домой, я больше не мог этого выносить.

Джон с нежностью и состраданием смотрел на нее, не выпуская ее руки из своей.

— Что же случилось, Франческа? Ты застукала его с Доррит? И негодяй поэтому решил поскорее все довести до конца? Или ты поняла, что он не может жить без героина, к которому пристрастился в Сайгоне?

Фургон повернул на ярко освещенное пространство, сирены прекратили свое завывание, автомобиль резко остановился.

Франческа попыталась вырвать руку из ладони Джона Тартла и не смогла этого сделать. Голос ее бывшего телохранителя уходил куда-то вдаль, а в ушах нарастал какой-то рокот.

— Нельзя сказать, что я сделал все возможное, чтобы понравиться тебе. — В его голосе появилась ирония. — И могу себе представить, что ты сейчас обо мне думаешь. Надеюсь только на то, что со временем это пройдет. — Пару секунд Джон Тартл колебался. — Франческа, я сотрудник таможенной службы США и выполнял задание.

Открылась задняя дверца фургона, снаружи послышались голоса. Джон быстро произнес:

— Я полюбил тебя с того самого мгновения, как впервые увидел. Я хочу, чтобы ты знала об этом, Франческа…

Чьи-то руки поднимали Франческу, укладывали на каталку. Но ей было совершенно необходимо сказать Джону Тартлу одну вещь. Она стряхнула с себя темную пелену беспамятства, в которую начала погружаться, и попыталась произнести несколько слов. Хриплые звуки, вырвавшиеся из ее распухших губ, вряд ли можно было разобрать.

— Вы убили его, — прохрипела она.

В этот момент все суетились вокруг нее, и этих слов Франчески никто не услышал.

Часть V

БОСТОН

19

Октябрь пришел в Новую Англию[9] в классическом наряде из золотых листьев и чистой голубизны прозрачного неба, но наступающий ноябрь должен был принести с собой мрачную погоду и холодные дожди. «Такая погода куда больше соответствует моему настроению», — думала про себя Франческа.

Как раз после Дня Благодарения[10] она перебралась в мансарду третьего этажа в доме своего дяди Кармина, в ту самую комнату, в которой жила в детстве. Никто не одобрил ее решения уединиться, семья считала, что она еще недостаточно оправилась от выпавших на ее долю испытаний, но вместе с тем все хотели, чтобы в ее снах не всплывали кошмары, от которых в первые несколько недель не могли спать не только она, но и все обитатели дома. Единственное, что по-настоящему беспокоило ее близких, было нежелание Франчески вообще выходить из дома.

Но она была довольна своим положением. Как выразился ее юный кузен, «Франческа нашла свою норку и забилась в нее», и это было именно то, что ей нравилось. Она грелась у семейного очага, особенно по воскресеньям, когда Луккезе и Деллафиори собирались за обедом. Потом Франческа часами смотрела телевизор в компании своих самых младших родственников — Джонни и Салли.

Никто никогда не упоминал при ней Палм-Бич. При выписке из больницы ей порекомендовали несколько недель отдыха, шел уже второй месяц ее пребывания в кругу родных. В семье господствовало мнение, что для окончательной поправки понадобится еще время — самое лучшее лекарство, которым они могли лечить Франческу.

Бывшая детская на третьем этаже и стала основным убежищем, где Франческа порой часами лежала на узкой кровати, рассматривая корешки своих старых книг на полках — от истрепанных школьных учебников до романов Нэнси Дрю. Ее взгляд бездумно скользил по школьным и институтским фотографиям в скромных рамках, по картинкам, вырезанным когда-то из иллюстрированных журналов. Глядя в окно на окружающие дом старые кирпичные здания, задворки складов и широкий боковой фасад церкви святого Антония Падуанского, она чувствовала, как в душе постепенно восстанавливается покой.

Ей было хорошо дома, вдоволь времени для размышлений о том, как она собирается жить и что будет делать со своими деньгами. Для раздумий о Карле и о Ванни и обо всем том, что не рассказали ей родственники. Она размышляла о том, что ее отец был юным священником, который по каким-то причинам, едва дав обеты Богу, тут же пожалел об этом, но тем не менее до конца жизни не решился нарушить их. И о том, что ее родственники многие годы должны были подозревать, что Карла Бла-дворт была ее настоящей матерью.

Ее дядья и сейчас не сказали по этому поводу ни одного слова; сицилийский обет молчания продолжал действовать, и Франческе как-то пришло в голову, что если бы у нее были дети, они вполне могли вырасти и, в свою очередь, завести детей, так ничего не услышав и не узнав про все это. Она знала, что, если кто-нибудь и нарушит обет, то это будет она сама.