Американский принц - Сьерра Симоне

Что-то потрескивает в воздухе рядом с Абилин.

— Ничего, да? — спрашивает она тихим голосом. — Потому что я чертовски уверена, что она сделала.

Заливаю в глотку второй бокал «Макаллана», наливаю третий и плюхаюсь на диван.

— Что же она сделала, Абилин? Получила более высокие оценки? Или ей досталась главная роль в школьном спектакле? Дедушка любил ее больше? И ты просто ждала своего часа все эти годы?

— Не смеши меня, — холодно говорит она.

— Нет, думаю, здесь что-то другое. Она рассказывала, что не была популярна в школе, всегда была в твоей тени, что это тебя все обожали.

Воздух потрескивает еще сильнее, а глаза Абилин сверкают синим огнем, что навевает мысли о венах… или губах покойника.

— Она так сказала? — Ее голос все еще тихий. — Тогда она солгала тебе, так же, как лгала мне.

— В чем она тебя обманула?

Абилин продолжает говорить, как будто не слышит меня.

— Все обожали Грир. Каждый мальчишка хотел ее поцеловать, каждая девочка хотела быть ею. Любимица учителей, дедушке она всегда нравилась больше, даже родителям хотелось, чтобы я была такой же умной и вежливой, как она. Но она была настолько забитой тихоней, что даже не осознавала этого. Она ничего не понимала. Она могла бы стать королевой школы, если бы хоть раз оторвалась от книг, и это меня бесит. У нее могло быть все, но она даже не понимала этого. А мне было все равно.

Я делаю глоток.

— Не понимаю, какое это имеет отношение ко лжи?

Она вздыхает, как будто не может поверить, что я настолько глуп.

— Грир не лгала ни о чем, связанном со школой, тупица. Я имела в виду, что она солгала о нем. Она солгала и увела его у меня.

Я уже собирался отвернуться от нее, но эти слова заставили меня повернуть голову, чтобы получше рассмотреть выражение ее лица.

— Его? Ты имеешь в виду Эша?

— Она знала, что я люблю его. Он был всем для меня, и она забрала его еще до того, как у меня появилась такая возможность.

Голос Абилин пропитан горечью, но заметив, что я смотрю на нее, она встает с кресла с легкой улыбкой на лице. Она идет ко мне: плавно, неторопливо, и изящные линии ее тела завораживают. Внезапно я отчетливо осознаю, что два с половиной стакана виски обжигают мой желудок, осознаю, что только что поссорился с Грир.

— Каким-то чудесным образом она первой добралась до него. Это я должна была поцеловать его на той вечеринке, я должна была стать его невестой, и когда я попыталась сказать ему об этом в Женеве, он отверг меня. Сказал, что любит ее.

У Абилин слово «любит» звучит как нечто отвратительное, непристойное, как будто любовь к Грир — некий поступок, выходящий за рамки табу.

Естественно, она устраивается на моих коленях, словно всегда так делала.

— Она забрала у меня все что я хотела, точно так же, как она забрала привязанность и любовь всех вокруг, когда мы росли вместе. И если я не могу получить Максена, то она не получит тебя. На самом деле, я не хочу, чтобы у нее вообще хоть что-то осталось.

Она кладет руку на мой подбородок и своеобразно наклоняет голову в мою сторону.

У моей бабушки была механическая птица с филигранными золотыми крыльями и рубиновыми глазами. Она была красивой и нежной, но стоило кому-то завести ключ между ее крыльями, как она поднимала голову, открывала клюв и трепетала острыми крыльями. И когда Абилин наклонила ко мне голову, я вспомнил об этой птице. Расчетливая, красивая и совершенно абсолютно неживая.

Неправильно прочитав мой взгляд, Абилин наклоняется и прижимается своими губами к моим. Я не отвечаю на поцелуй, не закрываю глаза. Я смотрю на нее и недоумеваю — как эта взбалмошная страстная девушка, о которой мне рассказывала Грир, превратилась в такую злобную куклу? Девушка, о которой мне рассказывала Грир, была готова первой потусоваться, ввязаться в драку или посмеяться. Что с ней произошло? Неужели упущенный шанс быть любимой женщиной Эша действительно так огорчил ее?

Абилин открывает глаза и слегка отстраняется.

— Мы могли бы неплохо повеселиться, — произносит она, и снова звучит весьма убедительно. — Мы оба можем извлечь из этого пользу.

Блядь, этот скотч сильно ударил по мозгам. Я хочу, чтобы она слезла с моих коленей, ушла из моего дома и из моей жизни, но я слишком пьян и не в силах заставить мои конечности работать, а рот — произнести хоть слово. Но, наконец, мне с трудом это удается, я поднимаюсь, удерживая ее на руках, и не нежничаю, когда ставлю ее на ноги.

— Даже если бы ты была последним человеком на Земле, Абилин, я бы предпочел любить овец вместо тебя. Убирайся из моего дома.

Она снова наклоняет голову, и этот жест уже не кокетливый, а пронизывающий.

— Осторожно, Эмбри. Несправедливо, что вы оба принадлежите ей, и я планирую исправить это раз и навсегда.

— Мне плевать, что ты собираешься делать, пока держишь слово насчет Морган, — говорю я, подходя к двери и открывая ее. От скотча все размывается перед глазами, и мне требуется пара попыток, чтобы обхватить дверную ручку.

— Ты можешь пожалеть о своих словах, любовничек, — нараспев говорит она, а затем выходит на веранду, и я захлопываю за ней дверь.

Я настолько пьян и устал, что прижимаю ладони к глазам, и едва могу стоять. Как, черт возьми, меня угораздило вляпаться в это? Почему я всегда должен давать, давать, давать, пока у меня ничего не останется?

Но назад дороги уже нет, поэтому я иду в гостиную, допиваю последний стакан скотча, а затем поднимаюсь наверх и заваливаюсь в постель. Я даже не снимаю обувь. Последнее, о чем я думаю, прежде чем нырнуть в темный пьяный сон, — о Грир и о том, как свет отражался от ее золотистых волос, когда я разбил ей сердце в Овальном кабинете.

Я засыпаю. Мне снятся грязные потные сны о Грир и Эше, о Эше, открывающем для меня Грир, о ее влажной киске и как Грир крепко прижимает меня к своему телу. Во сне она шепчет, что любит меня, что прощает меня, что впустит меня в себя, когда мне это понадобится.

«Пожалуйста, — молю я во сне Грир. — Пожалуйста, сделай мне приятно. Позволь кончить в тебя».

Во сне я трахаю ее, плоть к плоти, и вижу такие вещи, в которых в здравом уме не