Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

Он нехотя отправился на поиски.

– Мамочка плачет, – сообщила Сьюзен Дэвиду.

– Похожа на тебя, – улыбнулся он ей.

Я кивнула:

– А старшая еще больше.

Он вопросительно посмотрел на меня:

– Старшая?

– Андреа – Энди. Ей восемь. У меня трое. Андреа родилась в том году, когда ты уехал.

Филипп спросил что-то про камешки, я, не поворачиваясь, крикнула в ответ, чтобы нес, какие есть. Дэвид стал еще красивее, чем девять лет назад. Возмужал. Я опустила Сьюзен на землю, и она принялась играть в снегу.

– У тебя есть дети, Дэвид?

– Девочка.

– Голубоглазая?

– Представь себе, да, – улыбнулся он.

Филипп принес камешки, я сказала, что они слишком маленькие, и почувствовала себя виноватой. Он побежал за другими.

– Как ты здесь оказался?

– Я иногда приезжаю по делам. Последние года полтора останавливаюсь в гостинице на углу 96-й улицы и Пятой авеню и брожу в парке, надеясь наткнуться на тебя.

Девять лет. Казалось, мы прожили их в пространстве, но не во времени.

– Ну, если и эти не подойдут… – крикнул издалека Филипп.

– Нам не удастся поговорить. Филипп уже большой и многое понимает.

– Когда увидимся?

– Я могу вечером выйти погулять. До сих пор иногда брожу одна.

– На этом же месте?

– Да. Я выйду примерно в половине девятого. Как только уложу детей.

Вернулся Филипп, и Дэвид быстро пошел прочь.

– Почему он еще здесь? – спросил Филипп.

– Уже ушел. – И мы вернулись к снеговику.

Филипп, Андреа и я слушали музыку, когда Уолтер вернулся домой. Он смешал себе коктейль и спросил, как прошел день. Филипп сказал:

– Мама увидела какого-то человека в парке и заплакала, а потом ушиблась, и он с ней разговаривал.

Я через силу рассмеялась и сказала Уолтеру:

– У твоего сына явная страсть к драматическим эффектам. До его прихода я думала, не рассказать ли ему о встрече на всякий случай, но решила не говорить, чтобы не создавать лишних проблем: ведь дети часто забывают даже о том, что для них важно.

Уолтер вопросительно посмотрел на меня.

– Я думала – в парке никого нет. Тут подошел какой-то мужчина, я, кажется, видела его в нашем районе, но мы не знакомы. Мы лепили снеговика, и я не слышала, как он подошел и остановился у меня за спиной… Наверное, повернулась слишком резко и подвернула лодыжку.

– Болит? – спросил он.

– Уже почти нет.

– Теперь кто только не бродит в парке.

– Он вполне прилично выглядел, – сказала я более терпеливо, чем обычно. – В костюме и при галстуке. Просто гулял.

Он ждал меня на скамье в парке. Я опоздала почти на час: Энди и Филипп, чувствуя, что мне не терпится от них отделаться, никак не хотели засыпать. Он увидел меня и поднялся навстречу.

– Прости, не могла уложить детей, – сказала я, держа руки в карманах, чтобы нечаянно не взять его под руку.

– Наверное, устала и уже не до прогулок.

Я покачала головой. Мы пошли по Пятой авеню.

– Ну, – через некоторое время спросил он, – чем же ты занималась все это время? Рожала детей и тратила деньги?

– Да, выходит, что так, – ответила я и почувствовала себя ужасно глупой, оттого что девять лет моей жизни так легко укладывались в одну фразу.

– Довольна жизнью?

– Да. Рада, что у меня есть дети: без них мне было бы гораздо хуже. Я их люблю, может, слишком сильно. Когда подрастают, мне трудно отрывать их от себя. Бывает, не пускаю Энди куда-нибудь одну, потому что мне хочется всегда быть с ней. А в остальном… остального не существует. У меня ничего больше нет. Последние девять лет я жила только этим. – Я коротко рассмеялась: – Банально, но правда.

– Как насчет поклонников? – небрежно спросил он. – По-моему, в вашем кругу это весьма принято.

– По правде говоря, – ответила я, удивившись своему спокойствию, – у нас нет никакого круга. Друзья Уолтера… о них можно писать диссертацию «Как быть богатым дураком». Я их не виню. Попадались и умники, но они мне тоже мало симпатичны.

– Ну а подруги?

– Знаешь, у меня их нет. Они мне не нужны. Может, времени жалко. Знакомым женщинам подруги нужны, чтобы удрать от детей. Раза два в год встречаюсь с Теей, иногда с Хелен Штамм, хотя реже, чем раньше. Она стала меня утомлять. Иногда кто-нибудь приглашает на партию в бридж, но я отказываюсь: «К сожалению, я так и не научилась играть».

Мы зашли далеко в парк. Он обнял меня, я засунула руку в карман его пальто. Сразу же закружилась голова.

– Я в гостинице на углу Мэдисон-авеню и 55-й улицы. Завтра днем уезжаю.

– Я могу утром.

– А сейчас?

– Я бы с радостью, но Сьюзен снятся кошмары, и она просыпается, а Уолтер не может ее успокоить.

Он остановился, повернулся ко мне, улыбнулся:

– Из тебя получилась прекрасная мать.

– Ох, не знаю. Если я такая хорошая мать, почему я сейчас здесь?

– Одно другому не мешает. – Он обнял меня и поцеловал в лоб.

– Да уж.

Он уже не слушал. Целовал мои глаза, нос, щеки. Я обняла его, ухватилась за пальто и прижималась все ближе, словно все эти годы непрерывно мерзла и теперь хотела согреться. Где-то недалеко залаяла собака, мы оторвались друг от друга и пошли дальше.

– Тебе нравится Сан-Франциско?

– Хороший город. Даже замечательный. Все, что о нем говорят, правда. Красивый, культурный, современный. Как…

– Как что?

– Насколько я могу судить – как Европа. – Я чувствовала, что он хотел сказать не это. – Очень европейский город. Моя жена говорит, некоторые районы вполне могут сойти за какой-нибудь средиземноморский порт.

Моя жена. Вот оно. Красивый, культурный, современный, как моя жена. Он замолчал, чтобы не говорить о ней со мной. Хотя обилие прилагательных наводило на мысль, что ему чего-то в ней недостает. Возможно, меня.

– Она еврейка? Твоя жена?

– Ага, я так и знал. Можно вытащить девушку из Ист-Сайда, но вытащить Ист-Сайд…

– А все-таки?

– По отцу.

– Из богатой семьи?

– Скорее из обеспеченной. Отец инженер.

Все ясно: из респектабельной. Респектабельная буржуазная семья. Я чуть не произнесла это вслух.

– Мне пора, – сказала я вместо этого.

Он молча развернулся, и мы пошли обратно. Я много о чем хотела его спросить, но не решалась. О работе, о жене, о дочери. Я не надеялась услышать жалобы: вряд ли он стал бы жаловаться. Да он и не выглядел несчастным. Мне казалось, что я как бы стану частью его жизни, если больше узнаю о нем. А я знала лишь то, что сообщила мне Тея почти восемь лет назад, после того как встретила Дэвида с женой, которую он привез в Нью-Йорк познакомить с родителями. Девушка понравилась Tee, правда, Тея не запомнила, какого цвета у нее волосы: светлые или темно-русые. Огорченная этой новостью и раздосадованная тем, что Тея не могла толком ничего рассказать, я запретила ей впредь упоминать при мне имя Дэвида.