Линда Холман - Шафрановые врата

Ажулай посмотрел на Баду, и я тоже посмотрела на него. Мальчуган держался настороженно, а глаза у него были очень смышлеными. Полными жизни. Но в них было еще что-то. Он видел и слышал многое, я это знала. И не только сегодня, а всю свою короткую жизнь.

— Она глубоко несчастна, — произнес Ажулай. — И причина этому — ее одиночество. Я не знаю, почему она сказала вам это.

— И какова же тогда правда? Где Этьен? Вы же видите, она не скажет мне. Я понимаю… вы в таком же положении, что и я, так ведь? — «Я была — есть, или все же была, я уже не знаю, — любовницей Этьена, вы — любовник Манон».

— Положение? Я не знаю, что вы имеете в виду. Но Этьен был здесь, в Марракеше. Он оставался у Манон, возможно, недели две. Потом уехал. Покинул Манон и покинул Марракеш.

— Он вернулся в Америку?

Неужели мы разминулись, неужели наши пути не пересеклись? Искал ли он меня в Олбани? Все это напоминало шекспировскую драму, а может, греческую трагедию.

— Нет. Он сказал, что останется в Марокко, теперь, когда… — Он осекся и снова посмотрел на Баду.

— Это все? Вы больше ничего мне не можете сказать?

— Возможно, мы сможем поговорить об этом в другой раз.

— Когда?

— В другой раз, — повторил он, взял Баду за руку, и они вышли из комнаты.

Остаток дня прошел как в странном полусне. Я то лежала на кровати, то сидела за столом, глядя в окно. Мне хотелось побежать к дому Манон, встретиться с ней, посмотреть ей в глаза, потребовать, чтобы она сказала мне правду. Но я была настолько измождена, что не могла сделать даже несколько шагов. Я запуталась в своих чувствах. Всего несколько дней назад, до встречи с Манон, я была полна надежд найти Этьена. Затем Манон сказала мне, что он умер, и я рыдала, была в отчаянии. А сейчас… если правда то, что сказал мне Ажулай, — а я, конечно, верила ему больше, чем Манон, — что Этьен не умер, а жив и находится где-то в Марокко…

Я не продвинулась в его поисках, не продвинулась в понимании, почему он сделал то, что сделал, — бросил меня, не объяснив причины. Но кое-что изменилось. Совсем чуть-чуть. Я оплакивала Этьена, уверенная, что он умер, и что-то во мне остыло. Пропало. И то, что я узнала, что он жив, не вернуло этого назад.

Я думала обо всем этом и пыталась разобраться в своих чувствах. Я положила кусочек холодного мяса себе в рот и слизнула жир с пальцев. Выпила остатки апельсинового сока. Обмыла колени, осмотрела царапины и синяки.

А потом стемнело, и снова я сняла одежду, и снова обнаженная легла на мягкую постель; жаркий ночной воздух обволок мое тело.

Утром мухи облепили остатки еды в таджине. Я приняла ванну и уложила волосы. Затем надела чистое платье, выбросила остатки еды и вышла на улицу, там подозвала такси и велела везти меня к воротам медины.

Настало время встретиться с Манон. Хотя мне больше не хотелось ее видеть, я не могла допустить, чтобы все так закончилось.

Я не могла позволить ей думать, что она убрала меня со своей дороги. И я останусь здесь, пока не заставлю ее сказать, где смогу найти Этьена.

Глава 24

Я приехала к Манон около девяти. Баду был во дворе и играл с песочного цвета щенком с белыми лапами и одним рваным ухом.

— Bonjour, Баду, — сказала я, когда Фалида впустила меня, после чего продолжила вяло подметать двор метлой из сухих веток с короткой ручкой. — Где твоя мама? — спросила я мальчика.

— Она спит, — ответил он, укачивая маленькую собачку на руках. Она легонько покусывала костяшки его пальцев, и он улыбнулся ей, потом посмотрел на меня. — Посмотрите на мою собачку!

Я присела на широкий бордюр фонтана.

— Она и правда твоя? — спросила я, и Баду отрицательно покачал головой.

— Non, — грустно признался он. — Она Али, мальчика, который живет в доме напротив. Иногда Али разрешает мне играть с ней. Но мне бы хотелось, чтобы она была моей. Я хочу собаку.

Я вспомнила Синнабар и то, какое утешение она приносила мне, хотя я была на десять лет старше Баду, когда она вошла в мою жизнь.

— Я тебя понимаю, — сказала я. — Возможно, когда-нибудь твоя Maman купит тебе собачку.

Но Баду снова покачал головой. Он спустил собаку на землю, подошел и стал передо мной.

— Maman сказала «нет». Она сказала, что собака — это источник неприятностей. Она сказала, что у меня никогда ее не будет и чтобы я больше об этом не просил. — Он говорил не как обиженный ребенок, но как стойкий маленький человек, и это трогало меня.

— Но это же хорошо, что ты можешь играть с этой маленькой собачкой, — сказала я.

Щенок закружился вокруг него, подпрыгивая и хватая Баду за рукав.

— Сидония, мне не нравится твой дар, — сказал он, не обращая внимания на щенка.

— Тебе не нравится мой дом? — Некоторые арабские слова я уже знала.

— Да. Он мне не нравится, — повторил он. — Он слишком большой, слишком много людей. И они не любят тебя, — серьезно добавил он.

— Не любят меня? Кто, Баду? — спросила я, озадаченная этим заявлением и угрюмым выражением его лица.

— Твоя семья. Все люди в твоем большом доме, — твердил он, и тогда я поняла. — Они не любят тебя, — сказал он снова.

— Но, Баду, это не мой дом. Это отель. — Говоря это, я сообразила, что он не поймет меня. — Э… да, большой дом. Но не мой дом. Я всего лишь останавливаюсь там на некоторое время. И те люди — не моя семья.

— Кто же они?

Я пожала плечами.

— Я их не знаю. Незнакомые.

— Ты живешь с незнакомцами? — Его глаза еще больше расширились. — Но, Сидония, как ты можешь жить без своей семьи? Ты ведь не одинокая?

Я молча смотрела на него. Когда я не ответила — потому что не знала, что сказать, — он продолжил:

— Но… где они? Где твоя мама, твой папа? Где твои дети?

Баду уже понимал, как для марокканцев важна семья. Несмотря на холодность его матери, он говорил о любви.

Возможно, он уловил что-то печальное и нежное в выражении моего лица. Он спросил спокойно, и тем не менее с сочувствием, как ребенок, знающий о мире слишком много:

— Умерли?

Что я могла ответить такому ребенку, как Баду? Я медленно кивнула.

— Да. Они все умерли.

Баду подошел ко мне, забрался мне на колени, как к своей матери и Ажулаю. Став на колени, он прислонился щекой к моей щеке. Я ощутила тепло его кожи, запах пыли на его густых волосах. Я рассеянно подумала, что ему не помешало бы помыться.

Я не могла говорить и просто обняла его. Я провела пальцами по его выпирающим ребрам, а затем по маленьким позвонкам. От этих прикосновений он расслабился и даже будто стал легче. Щенок примостился у моих ног — он лежал на боку на гладком теплом камне. Его розовый язычок слегка высунулся, а видимый мне глаз подергивался, когда на него садилась муха. Фалида продолжала не спеша подметать; размеренный звук, издаваемый метлой, действовал успокаивающе. Я сидела, глядя на этот пестрый двор, ощущая голову Баду под своим подбородком, и ждала, когда проснется Манон.