Галина Врублевская - Завтра мы будем вместе

Я проводила Юру на работу, выпила крепкого чая и снова рухнула на кровать. Потолок все еще кружился над моей головой. К счастью, никаких неотложных дел у меня не было. Добровольные помощницы из соседей еще вчера перемыли всю посуду и убрали квартиру. Было чисто, пустынно и одиноко. Я закрыла глаза и задремала.

Среди дня меня разбудил резкий телефонный звонок. Едва разлепив веки, я нашарила рукой трубку и поднесла ее к уху.

Незнакомый мужской голос в трубке неуверенно спросил:

— Это Екатерина Геннадиевна Нежданова?

— Да, я, — еще не окончательно проснувшись, подтвердила я.

— Екатерина Геннадиевна, вы только не волнуйтесь — голос мужчины был отрывист и тих, — случилась беда: Юра упал с верхней площадки стапеля и разбился о бетонный настил причала. Насмерть.

Теперь я знаю по себе: у человека есть предел болевых ощущений. Он поеживается от легких ударов, терпит удары посильнее, страдает и орет от сильных истязаний. Но чудовищная боль освобождает его от страданий. Что-то подобное случилось и со мной.

Не физический, но ужасный эмоциональный шок отключил меня от действительности. Почти мистическое удвоение похожих трагедий превратило их в одну — гигантского, необъятного масштаба. Нет, я не сошла с ума, но ужас высоты сковал меня. Я не могла выйти из дому, пустынный пролет лестницы страшно меня манил. Я даже не могла полить цветы на своем окне. Ведь так близко, протяни только руку, начиналась бездна. Однако именно мелочи, вроде поливки цветов, и занимали все мое внимание. Я бесконечно терла кафель в ванной, соскребая невидимые пятна. Целыми днями смахивала несуществующую пыль с мебели, со статуэток на трюмо, с Колиных корабликов. Некоторые из них были совсем недавно склеены Юриной рукой. Я совершала эти механические движения, но слез у меня не было. Лицо у меня будто окаменело. Я ничего не ела и ничего не пила. Оксана, едва выйдя из роддома, примчалась ко мне, оставив своего крохотного ребенка с родней. Она и занялась мною, выхлопотала мне направление в клинику неврозов.

Провожая меня вниз по лестнице, она осторожно поддерживала меня под руку. Другой рукой я скользила по стене, по дверям всех квартир, стараясь держаться подальше от ненадежных, как мне казалось, перил. Ноги передвигались следом, автоматически.

В клинике я провела больше месяца. Когда я вернулась домой, город уже дремал под снежным покровом. В один из будних дней я отправилась на Юрин завод. Мокрый снежок припорошил то место на заводском причале, в метре над которым Юра еще был жив. Я сама упросила его друзей из бригады показать мне место гибели мужа. Специалисты в больнице убедили меня, что любая конкретика целебнее для души, чем страшные, разрушающие психику фантазии. Потом меня отвезли на кладбище, где рядом с могилой тети Кати, для которой Юра обговаривал место, покоился он сам. Я не присутствовала на его похоронах.

Сейчас я сидела на скамеечке у заснеженного холмика, и тягостная, но исцеляющая боль заволакивала мою грудь. Товарищи Юры деликатно отошли на дорогу, помянув по обычаю друга. Один из них молча подошел ко мне и поставил рядом стопку, накрытую куском хлебом. Я сделала глоток и, не допив, отставила ее. Ничего не поможет мне, когда в груди пустота. Я вспоминала первые годы нашей дружбы с Юрой, его бескорыстное служение мне, мои измены, мой побег с нашей свадьбы, потерю его ребенка.

Сколько горя я принесла ему! Я скорбела о Юре, как о брате. Но даже сейчас, в эти печальные минуты, я вынуждена была признаться самой себе, что по-настоящему никогда не любила своего мужа. Не любила той высокой любовью, которую воспевают поэты.

Я не испытывала зыбкой дрожи от его присутствия, не вспыхивала жарким огнем при виде его. И за это я тоже корила себя. Теперь ничего не исправить, ничего не вернуть, не прожить заново.

Вскоре подошли его друзья и предложили вернуться к машине. Я встала со скамьи, перекрестилась. Как иначе попрощаться с покойным? Потом подошла к могиле тети Кати и повторила свое движение. Воробей, сидевший на ее кресте, вспорхнул и пересел повыше, будто приветствуя меня. Я нащупала недоеденную хлебную корку в кармане пальто и, отломив половину, уронила на могилу тети Кати.

Вторую половинку бросила на могилу Юры.

Машина на дороге уже урчала, прогревался замороженный мотор.

Глава 9

Моя квартира после невероятной двойной трагедии стала пустынной и чужой. По утрам Коля уходил в школу, и я плавала в этом пустом пространстве, как утлая лодочка в океане. Именно океан, темный и тревожный, услужливо возвращала память — те часы, когда я, свернувшись клубком, всем чужая, пряталась на юте сухогруза. А каждая вещь в комнате, на которую случайно падал мой взгляд, была подобна рифу, несущему смертельную боль.

Вот кресло тети Кати — в нем она часто сиживала, обняв розовую подушечку. Стиснув зубы, я стягивала приметную наволочку и заменяла ее другой, нейтральной. Но рядом другой риф: незаконченная модель крейсера — после гибели Юры Коля забросил моделирование. Он охотнее учился бальным танцам, куда его начала водить бабушка. За время моей болезни и пребывания в клинике бабушка и внук очень сблизились. Для Маргариты Алексеевны чужой по крови Коля стал самым родным человеком, лучиком света в ее жизни.

Я отвергла все приглашения друзей встречать вместе Новый год. Отговоркой для меня стали зимняя сессия и экзамены. На самом деле я не занималась ничем, я вконец запустила дела в институте.

Колю на зимние каникулы я отправила к бабушке, так что новогоднюю ночь провела в одиночестве. В десять вечера я отключила телефон и легла спать.

Спала я последнее время много, но бодрость не возвращалась ко мне. Я спала ночью, я спала, бодрствуя, и днем.

Прошли новогодние торжества, минуло Рождество — пора было браться за неотложные дела, но я все медлила. Однако внешний мир подхлестывал меня.

Позвонила секретарь из деканата, просила меня заехать в институт, выбрать тему дипломной работы.

Я спросила: а как же мои «хвосты»? Ни один зачет за прошлый семестр у меня не был сдан. Она успокоила меня, сказала, что «хвосты» есть у многих, деканат продлит мне сессию, учитывая мои обстоятельства.

Да, порядки у нас на платном отделении были либеральные — бюджетников отчисляли за неуспеваемость не церемонясь. Я обещала приехать.

Все интересные темы дипломных работ были давно разобраны. Мне досталась самая скучная: «Культурологические следствия участия Советской России в интернациональных конфликтах XX века». Что ж, придется заняться этим вопросом. Я стала подбирать материал в библиотеках и незаметно вновь втянулась в учебу. Вчитываясь в страницы скучных монографий, я отвлекалась от своих бед, забывала о трагедии моего дома. Нужную информацию приходилось вылавливать буквально по крупицам. Попутно я готовила положенные по курсу рефераты, сдавала пропущенные зачеты. Вернулся от бабушки Коля, и теперь мы вместе коротали длинные зимние вечера. Я даже уговорила сына закончить начатую вместе с папой модель. В память о Юре.