Бонни Камфорт - Отказ

– Мне всегда казалось, что он может в любую минуту налететь на тебя.

– Он бы никогда не бросил меня, – покачала она головой. – Он нуждается во мне так же, как я нуждаюсь в нем.

– Почему же ты мирилась со всей этой низостью?

– Я понимала, что не могу быть для него всем. Тебе этого не понять. Именно поэтому ты все ищешь и ищешь и никак не находишь. Для того, чтобы простить мужчину, нужно его сначала долго и трудно любить.

– А почему мне вообще нужно его прощать?

– Потому что и ему приходится тебя прощать – ведь и в тебе есть изъяны. А простив друг другу, мы можем быть партнерами, а это, моя дорогая, благословение Божие.

Я отвернулась, внезапно почувствовав грусть, и пошла мыть руки.

Когда я увидела, что обед сервирован на китайском фарфоре, я почувствовала замешательство. Жаркое было отличным, и впервые за многие месяцы я наконец-то ощутила вкус еды. Когда она спросила, понравилось ли мне есть с фарфоровых тарелок, я ответила, что у меня еще не было достаточно торжественного случая, чтобы достать их.

– Ты ими вообще не пользовалась? – Она была явно обижена.

Я покачала головой.

– У тебя никогда душа не лежала к стряпне. Полагаю, у тебя не было желания подавать на фарфоре пиццу.

Я пропустила ее замечание мимо ушей. Это была реакция на мои слова, и я прекрасно понимала ее гнев.

Я помню, был момент в моем детстве, когда я уже не хотела больше быть похожей на нее. Она боялась оказывать мне открытое сопротивление, и я не могла уважать ее за это. Тогда я сосредоточила внимание на отце и из кожи вон лезла, чтобы угодить ему.

Когда она взяла себе третью порцию жаркого, я не стерпела:

– Не сдерживай свой гнев. Выговорись! Черт бы тебя побрал!

Она покачала головой.

– Теперь это твой фарфор. Ты вольна делать с ним все, что захочешь.

– Но я же обидела тебя! Не лучше ли сказать мне об этом прямо, а не заглатывать обиду вместе с едой?

Она положила вилку и больше не притронулась к пище.

– Извини, – сказала я и поднялась из-за стола, чтобы помыть посуду. Я напомнила себе о том, что признаком взрослости является отказ от попыток переделать своих родителей, а я, оказывается, еще ребенок.

Необходимость действовать сообща опять сблизила нас. Мы методично прошли по каждой комнате, и я показывала ей, что мне нужно упаковать, от чего я хочу избавиться, а что сдать на хранение. Я оставила ее в кабинете, а сама занялась шкафом в спальне.

Поздно вечером, все еще не управившись со шкафом, я услышала, как мама тихо вошла в спальню и прерывающимся голосом, как будто ей кость попала в горло, позвала меня.

– Что? – спросила я, вылезая из шкафа. Комнату освещал только ночник, мама стояла в темноте и держала что-то в руках.

– Что? – повторила я.

Мама подошла к кровати, тяжело опустилась на нее и показала мне мое старое розовое платье с крошечными жемчужинками, пожелтевшими от времени, с помятой и обвисшей юбкой, сморщенными атласными лентами.

– О, Сара, родная. Ты все еще хранишь это. Боль из глубины груди подступила к самому моему горлу.

– Ведь с тех самых пор, как ты отказалась носить его, ты отдалялась от меня все дальше и дальше.

Я села рядом с ней и взяла за кончик ленту. Я поглаживала ее, ощущая под рукой ее бархатистую гладкость.

– Но не так далеко, как это тебе кажется, мам. Понимаешь? Я не могла ни носить это платье, ни выбросить его.

Когда позже я лежала в постели, мне показалось, что мама плачет, но я не пошла к ней.

51

К четвергу моя квартира представляла собой нагромождение коробок, разобранной мебели и мусора. Я принесла домой готовые китайские закуски, и мы с мамой уселись перед телевизором, чтобы перекусить на скорую руку.

– Тебе здесь не было одиноко одной целый день? – спросила я.

На лице у нее появилось совершенно особенное выражение.

– Вообще-то тебя кое-кто навестил.

– О нет! Кто? – я мысленно перебрала людей, представлявших опасность: Ник, сборщик налогов, еще одна повестка в суд.

– Умберто.

– Он приходил сюда? А почему он не позвонил?

– Он сказал, что ты не отвечаешь на его звонки. Он зашел, чтобы оставить тебе записку, но когда услышал, что внутри кто-то есть, то подумал, что это ты, и позвонил.

– Что еще он говорил?

– Он сказал, что беспокоится о тебе и хотел бы знать, как продвигается дело.

– Ну конечно! А что ты ему сказала?

– Мы сели и немного поговорили. Я сказала, что никто не знает, как оно продвигается, но сказала, что ты меня беспокоишь.

– О, мама! – буквально взвыла я. – Ты сказала, что я тебя беспокою? – Я все еще злилась на него и чувствовала себя оскорбленной и поэтому не хотела, чтобы он знал о моей слабости. Я положила вилку.

– А что в этом плохого?

– Ты не понимаешь! – Это было так похоже на нее – вмешиваться в мою личную жизнь.

Кипя от злости, я встала и отправилась в кухню укладывать фарфор. Я купила специальный ящик с перегородками и кучу газет для прокладки. Я встала на стул, положила стопку тарелок на стойку и снова слезла, чтобы завернуть их.

Со своего места на кухне я видела маму, которая продолжала есть с видом получившего нагоняй школьника, и меня охватило раздражение при мысли о том, что я должна сейчас заботиться о ней, в то время как мне самой так нужна помощь.

Когда она принесла остатки еды на кухню, я спросила:

– Сколько он здесь пробыл?

– Около часа.

– О чем же вы говорили, черт побери? – Я снова положила тарелку на стойку и повернулась к ней.

Она стояла с виноватым видом.

– О том, что ты все время в бегах, что тебе никогда ничего не нравится. Он сказал, что по-прежнему любит тебя, но не думает, что из этого может что-нибудь выйти.

– А ты что сказала?

Она сложила руки на груди.

– Я сказала, что не уверена, что ты сможешь когда-либо устроить свою жизнь с мужчиной. Что ты похожа на корабль без якоря.

Всю меня переполняла ярость.

– Как ты можешь за моей спиной разговаривать с человеком, который считает меня виновной? – закричала я.

Ее лицо превратилось в маску.

– Потому что я люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Потому что он тебя тоже любит.

– Как можно любить женщину, которой не веришь??!!

Мама сложила руки на груди и облокотилась о стойку.

– Сара, я ненавижу Ника Арнхольта за все то зло, что он причинил тебе. Ты ведь так многого добилась, а эти нападки на тебя – трагедия. Но разве попытка самоубийства не была трагедией для этого красивого молодого юриста? Сторонний наблюдатель вряд ли сразу разберется во всем этом.

Разрыдавшись, я бросилась прочь от нее. Даже моя родная мать сомневалась в моей невиновности! Я нашла кошелек в гостиной, схватила ключи и выбежала через парадную дверь к машине. Она бежала за мной, крича с тротуара «Будь осторожна!», как она делала это ежедневно, когда я была маленькой. Я задним ходом выехала из двора и на полной скорости рванула вперед, мельком увидев в зеркальце маму с полотенцем в руке, расстроенную и неподвижную.