Ольга Ланская - Инженю, или В тихом омуте

Викины мокрые щеки пылали от праведного гнева, и худенький кулачок сжался, и глаза сверкали, скопившейся в них влагой преломляя рвущийся изнутри огонь, отбрасывая отблески по всей ванной.

— А знаешь… — Вику, кажется, осенило наконец. — Название банка помнишь? А номер счета?

— Кажется… — начала неуверенно, морща лоб. — Да, банк на Кипре, а номер счета записан где-то, дома. Я даже помню его наизусть… Да Бог с ними, с деньгами этими, — и с ним тоже…

— Ну уж нет! — Вика явно воинственно была настроена. — Что же за мерзость — ты ему отказала, так он теперь твои деньги присвоит? Нет, мы ему покажем, мы… Мы там работаем тесно с одним банком, он крупнейший у них, и если деньги там… Он, конечно, мог снять все, когда ты отказалась, там, может, пусто уже.

Мог, мог — он мне сразу не понравился, — как чувствовала, что от него только плохое будет…

Она пожала мокрыми мыльными плечами, показывая, что, конечно, Вика была права в своих предчувствиях.

— Знаешь — я проверю, остался счет или нет. Это же мой отдел операциями с иностранными банками занимается. Даже знаешь что можно — я тебе другой счет могу там же открыть и туда все и перевести. Представляешь — он сунется потом, а там тю-тю. Так ему и надо, гаду! Хотя… Начальство узнает, мне голову оторвет, но… — Вика явно разрывалась между боязнью сделать что-то не то и не дай Бог лишиться драгоценной своей работы — и между желанием доказать, что готова для Марины на все, и заодно расправиться с Виктором. — Я узнаю сначала, в общем, — есть счет еще или нет. А там… Там тогда кое-какие бумаги надо будет составить. В общем, там посмотрим — правда?

— Вика, пожалуйста, — попросила тихо. — Хватит об этом — мне ничего от него не надо. И уж совсем не надо создавать тебе проблемы. Я ведь не просила тебя — я случайно вспомнила… Деньги мне, конечно, нужны, очень нужны, но… Знаешь — я ему позвоню. Я просто не хотела, но… Позвоню и встречусь — прямо сейчас позвоню, подъеду куда скажет. Скажет сегодня — ну значит, сегодня…

— Нет-нет, ты что?! — В Викином голосе снова появилась решимость. — Ни в коем случае — не надо тебе с ним встречаться. Я тебя прошу, я умоляю — дай мне слово, что не будешь ему звонить. Я все сама сделаю — а с ним не надо, ладно? Да и куда тебе ехать сейчас — тебе поесть надо и спать ложиться, а я посижу, подумаю…

— А кто сказал, что я собиралась спать? — Дело было сделано, и можно было расслабиться, а заодно расплатиться за еще не оказанную, но уже обещанную помощь. — Нет, моя милая, даже не мечтай об этом. Да, я устала, и мне было плохо — но это не означает, что я собралась спать. Тем более после того, как мы столько не виделись — целую неделю…

Она встала с усилием, гордо выставив напоказ мокрое упругое тело, демонстрируя его Вике, как в некоторых ресторанах демонстрируют бутылку вина, прежде чем ее открыть, чтобы клиент настроился и проникся.

— Так что слушай меня, а я тебе расскажу, как все будет. — Она поежилась с демонстративной сладострастностью, чувствуя на себе Викин взгляд. — Ты меня сейчас вынешь и вытрешь, и накормишь, и напоишь — особенно сильно напоишь, — а потом воспользуешься моей слабостью и потащишь пьяную и сонную девицу в постель, и будешь насиловать всю ночь. Жестко и долго насиловать. А пьяная девица какое-то время будет протестовать и отбиваться, а потом будет просить тебя делать это еще и еще — потому что, хотя она жутко устала, она сама хочет, чтобы ее изнасиловали. Как тебе такой план?

— Если ты действительно не устала… Я… я с удовольствием. Я ведь…

Вика сбилась, краснея, кажется, чуть не сказав что-то очень глубоко личное. И тут же вскочила, едва не сбив столик, заставив пошатнуться бокал с вином, окропившим белый пластик багровыми пятнами. Такими символичными. Так напоминающими кровь. Ее собственную кровь, которая наверняка была такой же. Которая чуть не пролилась этим вечером.

И которую ей так хотелось сохранить при себе — всю до последней капли…

15

Солнце так и не появилось еще, и кажется, на сегодня взяло отгул — позволив похозяйничать низким густым облакам и прохладному ветерку, И она чуть поеживалась — платье без рукавов, пусть и достаточно плотное, совсем не грело.

Как, впрочем, и все ее вещи — в которых было жарко, когда припекало солнце, и холодно, когда погода менялась. Но зато они были красивыми и она выбирала их сама — и вовсе не из тех соображений, из которых надо выбирать вещи. Никакой практичности, никаких размышлений о том, в какой сезон это можно носить, — главное, чтобы вещь соответствовала ее имиджу и была красивой и ей шла. Остальное значения не имело.

Тут было идти всего десять — пятнадцать минут — от «Курской» до ее дома. Пожелай она, Вика бы ее довезла, и мерзнуть бы не пришлось, и тащиться в метро — но ей надо было побыть одной, чтобы обдумать все спокойно. Потому что вчера для этого не было никакой возможности. Потому что Вика в точности исполнила ее приказ — сначала накормила и напоила, причем сильно напоила, хотя в ее состоянии ей хватило бутылки вина, чтобы ужасно опьянеть. А потом чуть ли не всю ночь вылизывала, ласкала, кусала и щипала. И успокоилась, только когда начало светать — где-то в начале пятого, значит.

Просто отключилась — но и во сне продолжала поглаживать ее и даже каким-то образом проникла пальцами туда, где все устало уже от бесконечных ласк. И она даже покосилась недоверчиво на Вику, не поверив, что та спит, — уж слишком точным было якобы случайное попадание. Но Вика спала — просто и во сне тянулась к тому, по чему так соскучилась.

А она так и не заснула. Наверное, то, что произошло вчера, не дало ей такой возможности. Даже в постели, где она давно научилась ни о чем не думать вообще, загнанные в подсознание воспоминания и мысли делали свое дело, мешая расслабиться полностью. Это было неправильно — но это была экстремальная ситуация, и не стоило себя винить.

Впрочем, следовало признать, что удовольствие она все равно получила — хотя и не такое сильное, как должна была. И от вчерашнего стресса не осталось ничего — благодаря сексу и вину. В смысле благодаря Вике. И когда та уснула, она сходила в ванную, а потом сварила себе кофе и сидела в гостиной и курила, предаваясь абсолютно несвойственному ей занятию — размышлению. Приходя к выводу, что ей надо выходить из этой игры, пока не поздно, — потому что это не ее игра. Она одна, а против нее милиция, и отморозки, и, возможно, еще и этот Савва — на которого ее заставят указать. Или просто убьют его и распустят слух, что это она его узнала. Что сделают с ней люди этого Саввы — или эти отморозки, которым она не нужна будет уже живой, — понять было несложно.