Лавирль Спенсер - Раздельные постели

— Что это? — спросила она.

Он стоял в тени и смотрел на нее.

— У меня закончились чековые книжки, и мне пришлось отпечатать несколько новых.

Она посмотрела вниз на пластиковую черную книжечку, открыла ее и увидела, что в верху чека напечатано рядом с его именем ее имя.

— У нас был договор, — сказал Клей. — Я буду тебя поддерживать.

Она уставилась на голубой прямоугольник, на котором была написана пара имен. Каким-то образом он напомнил ей их пригласительные свадебные открытки. Она посмотрела на него, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Но не навсегда, — сказала она. — Мне понадобятся деньги и рекомендации довольных клиентов следующим летом. Я должна брать эту работу…

— А я хочу, чтобы ты снова проводила вечера в гостиной.

— Мне нужно выполнить работу, Клей. — И она повернулась к печатной машинке, клавиши застучали опять. Он оставил чековую книжку, а сам сердито удалился из комнаты.

После того как он ушел, она уперлась локтями в машинку и закрыла ладонями лицо. Он смутил ее, она боялась, так боялась поддаться чувствам. Она думала о приближающемся лете — их разъединение будет неизбежным, — а потом снова начала упрямо печатать.

Пустая спальня вскоре была завалена ее вещами: кучей на полу лежали пачки чистой бумаги и рукописи, выкройки и лоскутки ткани. Учебники, конспекты, университетская работа.

Наступили рождественские каникулы. Кэтрин провела большую часть каникул, уединившись и печатая, а Клей проводил большую часть своего времени в университетской библиотеке юридической литературы, которая круглосуточно работала семь дней в неделю.

Однажды вечером он вернулся как раз перед ужином, чувствуя усталость от аскетической библиотеки, сухой литературы и стойкой тишины. Он повесил пальто, прислушиваясь к звукам из спальни. Но везде было тихо. Удивительно, но не было слышно стука печатной машинки. Он поднялся наверх, заглянул в заваленную бумагой и тканью комнату, но там было темно. Он быстро спустился вниз и увидел записку:

«На сей раз плохие новости. Ребенок Гровер родился преждевременно. Еду в „Горизонт“. Вернусь поздно». Внизу стояла подпись — единственная буква «К».

Дом казался без нее могилой, молчаливый и безжизненный. Он сделал себе бутерброд, подошел к стеклянным скользящим дверям. Он ел, глядя на снег. Как ему хотелось купить рождественскую елку, но она не выразила такого желания. Она сказала, что у них все равно нет украшений. Он думал о ее холодном отчуждении, о том, как человек так может изолировать себя от чувств и почему. Всю жизнь он привык к тому, что в конце дня люди разговаривают друг с другом, садятся и о чем-то беседуют за ужином, иногда смотрят телевизор или читают книги в одной комнате, и даже в тишине чувствуется общность. Он очень скучал по родительскому дому, представляя себе огромных размеров рождественскую елку, которая была неотъемлемым ежегодным атрибутом, огни, дядюшек и тетушек, которые заглядывали к ним в гости, подарки, украшения, которые его мать не жалела. Впервые в жизни он желал, чтобы Рождество поскорее наступило и прошло.

Он взял бутерброд и безразлично пошел наверх переодеваться. Он остановился в дверях темной комнаты, еще раз надкусил бутерброд, вошел в комнату и включил лампу, изогнутую по форме буквы S. Он провел пальцами по клавишам печатной машинки, прочел несколько слов на бумаге, которую она оставила на валике, и посмотрел на кипу бумаги, которой был завален стол.

Вдруг он перестал жевать. Его внимание привлек край книги, выглядывающий из-под вороха бумаги. Он облизал пальцы, вытащил эту книгу и увидел страницу, наполовину заполненную почерком Кэтрин.

«Клей снова ушел сегодня вечером…» — так начиналась страница. Он положил книгу обратно и спрятал ее так, как она лежала раньше. Он снова откусил бутерброд с салатом из тунца и уставился на край книги. Она манила его, выглядывая из-под кучи бумаг. Он медленно поставил тарелку, снова слизав с пальцев майонез. Его внимание было приковано к книге. Наконец он поддался искушению и положил дневник на валик печатной машиной.

«…Клей снова ушел сегодня вечером, но вернулся домой не так поздно, как в прошлый раз. Я стараюсь не думать, где он бывает, но тем не менее, все думаю. Без него здесь так одиноко, но самое лучшее — не привыкать к тому, что он всегда рядом. Сегодня он упомянул о том, чтобы купить рождественскую елку. Не важно, как сильно мне хочется иметь на Рождество елку, какая в этом польза? Просто это станет еще одной традицией, которая закончится в будущем году. Сегодня он надел коричневый вельветовый пиджак, тот самый, что был на нем тогда…»

На этом она остановилась.

Он свалился в кресло, продолжая смотреть на слова и чувствуя себя виноватым в том, что прочел их, но в то же время снова перечитывая их. Он представлял, как она сидит здесь, запершись от него в этой комнате, вместо того чтобы поделиться с ним своими чувствами. Он снова и снова перечитывал: «Сегодня он надел коричневый вельветовый пиджак, тот самый, что был на нем тогда…» и размышлял над тем, что бы она написала дальше, если бы закончила свою мысль. Она никогда ничего не говорила о его одежде. Он даже не предполагал, что она в курсе того, что он носит. Хотя это…

Он закрыл глаза, вспоминая, как она сказала, что не вынесет, если он к ней прикоснется. Он снова открыл глаза и опять прочитал: «Сегодня он надел коричневый вельветовый пиджак, тот самый, что был на нем тогда…»

Приятные ли воспоминания она связывала с коричневым пиджаком? Он вспомнил ссору, которая разыгралась из-за Джил. Он перечитал: «Без него здесь так одиноко…»

И чтобы не сделать никакой глупости, он встал, положил дневник на прежнее место, выключил лампу и, спустившись вниз, включил телевизор. Он просмотрел три коммерческих телепередачи и одно действие какой-то пьесы, он не понял какой, а потом снова поднялся наверх и вытащил дневник. Он поклялся сам себе, что никогда не воспользуется против нее тем, что прочитает.

Клей открыл дневник — на странице было написано: «четвертое июля».

«Сегодняшний день был днем открытий.

В первый раз мы решили собраться вместе и провести семейный пикник на озере Независимости. Как всегда отец напился до чертиков и испортил все на свете. Мы с мамой все упаковали для пикника, когда она вдруг передумала и позвонила дяде Фрэнку, сказать, что мы не едем. За одним последовало другое, и отец обвинил мать в том, что она сделала из него семейного козла отпущения, потому что, по его словам, он пропустил всего лишь пару глотков. Ха! Он принялся за нее, а когда я заступилась, он направил атаку на меня, называя меня, как обычно, только на сей раз это было еще хуже, потому что на мне был купальный костюм, ведь я уже была готова отправиться на озеро. Я терпела, насколько хватало моих сил, но, в конце концов, не выдержала и отправилась в свою комнату размышлять над несправедливостями жизни.