Лавирль Спенсер - Сила любви

– Мы оба предвидели это.

– Может быть. – Ее руки теребили его волосы, глаза у обоих были закрыты. – Я думала о нашем свидании с самого воскресенья, но, если бы я купила презерватив и явилась с ним сюда, я бы выглядела… ну, ты знаешь как. Я не смогла заставить себя сделать это. Кристофер, мне сорок пять лет.

– И ты еще более сексуальна, чем раньше.

– Мне пора возвращаться в магазин.

– Да, конечно, представь, что ты уже туда идешь.

Не открывая глаз, он все ласкал ее груди, и возбуждение волной разливалось по ее телу. Ноги их сплелись, и она по-прежнему упиралась ступней в его икру. Он сомкнул руки на ее спине и шарил по застежке лифчика.

– Не надо… пожалуйста. Мы и так зашли довольно далеко. Пожалуйста, Кристофер… пожалуйста… Не искушай меня.

Он уступил и гладил ее груди сквозь ткань лифчика.

– Мы не сможем избежать близости, и ты это знаешь.

– Бог мой, меня пытаются соблазнить, подумать только. – Она запрокинула голову, а он целовал ее в шею.

– Да, точно.

– Тридцатилетний мальчишка.

– Тридцатилетний – это уже далеко не мальчишка.

– Конечно, нет, и я чувствую это.

– Так что скажете… миссис Робинзон?

Она улыбнулась и открыла глаза, тут же встретившись с ним взглядом. Он тоже улыбался, поддразнивая ее. Они лежали на ковре, вглядываясь друг в друга, словно пытаясь по лицам прочитать мысли… ее глаза цвета ржавчины неотрывно смотрели в его голубые.

– До меня только что дошло, что я сейчас занимаюсь в точности тем, от чего предостерегала Джои в прошлую субботу ночью. Неужели ты думаешь, что я смогу и дальше сопротивляться, если мы будем продолжать в том же духе? Хороша же я: проповедую сыну одно, а сама поступаю наоборот. Но, черт возьми, Кристофер, с тобой так хорошо, я даже не могу выразить это словами. Но если мы окажемся в постели – что потом? К чему это приведет? Что, если все откроется?

– Знаешь, у тебя очень много всяких «но». Может, все это приведет лишь к тому, что мы хорошо проведем вместе время. Что в этом плохого? Наслаждаться друг другом в постели – для меня это естественное продолжение нашего чудесного общения. Кроме всего прочего, мы оба свободны. И давно совершеннолетние. И оба очень хотим этого.

– Юноша, ты можешь повторять мне это снова и снова.

Она откатилась от него и села, чувствуя, что дрожит от волнения. Облокотившись на колено, она смахнула с лица непослушные пряди волос.

– Хорошо, предположим, что мы оказались в постели. Я живу в современном мире с его проблемами. И хотела бы знать твою прошлую сексуальную жизнь.

Он тоже сел, расставив ноги, и, поймав ее ступню, прижал к себе между ног, нежно поглаживая ее сквозь тонкий нейлон колгот.

– Если презерватива для тебя недостаточно, скажи лишь слово – и я завтра же утром пройду обследование на спид.

Она, может, и жила в современном мире, но эти слова глубоко тронули ее. Какая порядочность! Не каждый мужчина предложит это!

– Ты это серьезно?

– Конечно, серьезно. Мы начинаем новую жизнь.

Ей вдруг стало страшно: она подумала, что, похоже, – Боже, да возможно ли это? – влюбляется в него. В мужчину, который на пятнадцать лет моложе нее.

Он спокойно продолжал:

– В последний раз у меня была близость с женщиной года два назад. Мы встречались почти полгода, потом она переехала в Техас, получив повышение по службе. До нее, насколько я помню, у меня было четыре романа, это с учетом старших классов школы. Я никогда не был дамским угодником. Чаще всего я бывал одинок.

Она убрала ногу и поджала ее под себя. Взяв его руки в свои, она внимательно рассматривала его ладонь, одновременно сгибая и разгибая его пальцы.

После некоторой паузы она вгляделась в его чистое, красивое лицо.

– Мне нужно время, чтобы подумать обо всем, Кристофер. Не могу отделаться от мысли, что поступаю неправильно.

– Потому что я моложе?

– Отчасти, да.

Он посмотрел на свою руку, лежавшую в ее руках.

– Что ж, этого я изменить не в силах. Я всегда буду моложе, и всегда найдутся те, кто сможет обвинить тебя в растлении малолетних. Я это знаю.

Удрученные, они оба молчали. Она положила руку ему на плечо.

– Мне очень, очень нравится твой подарок. В жизни я не встречала человека более чуткого, чем ты. Даже о Билле я не могу сказать такого, честное слово.

Он посмотрел на нее и робко улыбнулся.

– Что ж, как бы то ни было, это начало, не так ли?

Она тоже улыбнулась.

– А теперь мне действительно пора на работу. Можно, я пойду в ванную?

– Конечно.

Она взяла свою сумочку, в ванной расчесала волосы и мазнула губы помадой. Когда она вышла, он уже снял с вешалки ее куртку. Он помог ей одеться, потом, обняв за плечи, повернул лицом к себе.

Наклонившись, он прильнул к ее губам прощальным поцелуем – нежным и долгим.

Когда поцелуй закончился, она коснулась его губ подушечкой указательного пальца.

– Спасибо тебе за ленч.

– Пожалуйста. В любое время к вашим услугам.

– И за билеты спасибо.

Он лишь улыбнулся в ответ и поцеловал ее палец.

– В сочельник, – тихо произнесла она, отступая назад. – В одиннадцать. Буду ждать тебя. – И прошептала: – Пока.

Глава 13

Крису выпало дежурить и в сочельник, и в Рождество – с трех до одиннадцати. Дежурства в рождественскую ночь всегда доставляли много хлопот полицейским: вызовы поступали один за другим. Хотя поводами для них служили обстоятельства не совсем обычные. Звонили, как правило, одинокие пожилые люди, которые, дабы избежать одиночества в сочельник, выдумывали различного рода недуги – с тем чтобы оказаться в больнице с кем-нибудь, ощутить внимание к себе, почувствовать тепло человеческих рук, заботливо ухаживающих за тобой.

Дежурившие в ту ночь ожидали звонков от старушки Лолы Гиддресс, от которой так мерзко пахло, что после нее приходилось проветривать машину. Каждый год в это время давал о себе знать и желчный пузырь Фрэнка Тинкера. Старик называл всех полицейских «сынками» и предлагал каждому понюхать табачку из его табакерки, а еще ему в дороге требовалась плевательница, и, наконец, он всегда просил везти его в больницу через Брисбин-стрит. Когда машина сворачивала туда, он устремлял взгляд слезящихся глаз на двухэтажный домик, где он рос в семье из шести человек, из которых на этом свете остался лишь он один. Как всегда, звонила и Эльда Мински, которая выплывала из дома в побитом молью лисьем палантине модели девятьсот тридцатого года и жутком, усеянном блестками тюрбане на лысой голове, готовая в очередной раз повторить историю о том, как она бежала от русской революции в Америку, чтобы петь на одной сцене с Карузо и Падеревски. С особым нетерпением ожидали дежурные звонка от Инез Герни, доброй старушенции, сгорбленной, как басовый ключ, которая выходила из своего дома, семеня детскими шажками – по-другому она уже не могла, – с неизменной коробкой берлинского печенья, предназначенного каждому, кто будет так добр и поздравит ее с Рождеством.