Эмилия Кинг - Чисто английские вечера

Наутро, когда на окопы упали первые снаряды нового дня войны, Стоун был уже далеко. В помещение штаба первым, кого он встретил, был лорд Гроули, который не узнал его, но когда сэр Джеймс понял, кто перед ним, он долго тряс руку Питера, что-то бормоча о героизме, о долге и патриотизме, а потом искренне просил Стоуна его, лорда, простить за неожиданный поворот в его, Стоуна, жизни и т. д.

По-видимому, острый приступ патриотизма у сэра Джеймса к тому времени прошел, потому что на следующий день они въехали в Гавр, а еще через четыре дня с большим грузовым паромом были уже на военно-морской базе в Саутгемптоне, в Англии.

Оторвав взгляд от темно-бордовой лужи на полу, Питер перевел глаза на ряды пыльных тусклых бутылок и, взяв взамен разбитой другую, медленно пошел по подвальному лабиринту.

Когда он поднялся по ступеням и толкнул дверь в коридор, то почувствовал истинное облегчение оттого, что воспоминания великого времени почти никогда не возникают в его памяти.

Питер шел по коридору и медленно возвращался к действительности. Он вспомнил, что в библиотеке прием, что Хадсон явился непрошенным и сидит, что-то печатает, а мисс Томпсон говорила ему, что… говорила, что…

Из-за массивной коричневой двери раздавались всхлипывания и плач. Стоун остановился. Это была комната Эмили. Немного поразмыслив, он постучал. Рыдания не утихли. Похоже было, что его стук никто не услышал. А может быть, просто не обратил внимания. Питер толкнул дверь и вошел.

На полу у кресла возле окна, положив на руки голову, не обращая никакого внимания на присутствие в комнате Стоуна, неутешно плакала Эмили.

Питер никогда не отличался сообразительностью в тех случаях, когда требовалось иметь дело с дамой, а с Эмили он совсем терялся, что сводило на нет все его усилия сохранить самообладание.

Эмили сквозь рыдания разглядела, наконец, вошедшего Питера и, не в силах сдержать плач, с трудом проговорила:

– Да, мистер Стоун?

– Мисс Томпсон, – начал Питер неуверенно, не в состоянии вспомнить ни одного слова утешения.

Даже если бы он их вспомнил, то как бы он их говорил? Кажется, надо было к ней наклониться – ведь она сидела на полу – или присесть рядом, встать на колени?.. Эти мысли роем пронеслись в голове Питера, мешая друг другу, и никакого решения не принесли. Он стоял и молчал, изо всех сил желая, чтобы она перестала плакать, и сказала бы еще что-нибудь. Но Эмили молчала, прижимая платок то к одному, то к другому глазу.

– Я хотел сказать вам… – он опять замялся. Ну, что, что он может ей сказать? Что он ее любит – он никогда не скажет. Что не следует выходить замуж за Бенсона – не его это дело давать советы. Да и что ей предложить взамен? А просто болтовня, что, мол, не надо плакать, все образуется – он сам себя ненавидел бы за эти дежурные слова.

Он все больше и больше злился на себя за такое бестолковое поведение и в отчаянии, что ничего сделать он не может, изменить ничего не в силах, что все летит мимо – жизнь, любовь, судьба, – еще больше замыкался в себе.

– Я хотел сказать, мисс Томпсон, некоторая… знаете ли, пыль… Да, пыль, беспорядок там… в салоне для завтрака. Это, конечно, новая горничная, видимо, она еще многого не знает…

Он говорил, говорил, не в силах оторвать глаз от ее прекрасного заплаканного лица. Он просто не мог остановиться, потому что заговорила бы она, а что она сказала бы – неизвестно.

Эмили с болью смотрела, как ему трудно не показать свои истинные чувства, как он пытается выбраться на твердую почву официальных отношений и ей стало его жалко еще больше, чем себя, А потом она подумала: не за что его жалеть. Ведь ее никто не жалеет и не будет жалеть. А уезжать отсюда надо. Этой бесконечной муки не вынести ей, нет, не вынести…

– …и мне кажется, что там уже некоторое время не убирали…

– Я займусь этим, – с безнадежной обреченностью сказала Эмили, чтобы положить конец этой тягостной сцене.

– Я был в этом совершенно уверен, мисс Томпсон.

Он повернулся и вышел в коридор. Когда дверь закрылась, сила воли его покинула. Питер покачнулся и спиной привалился к двери, из-за которой только что вышел. За дверью через мгновение раздались рыдания с новой силой. Ему самому впору было бы заплакать, но, плотно сжав губы, Питер все стоял и смотрел сухими воспаленными глазами сквозь мокрое стекло в таинственный ночной сад.

Спокойный осенний день благоухал дымком сожженной листвы. Шоссе некоторое время тому назад мягко повернуло в сторону залива и, не отрываясь от воды ни на фут, вилось вдоль берега, точно повторяя его линию. Ветер стал покрепче. Питер почувствовал, как порывы его давят в левый борт машины, немного раскачивая ее. Когда попадался встречный грузовик, а это было не часто, ветер на мгновение отпускал и тут же снова набрасывался на голубой «Воксхолл».

События прошедших двух недель совсем выбили из колеи дворецкого Стоуна. Мало того, что картины, мебель, люстры и другая утварь из дома Гроули пошли с аукциона, так неделю назад появился новый владелец Гроули-холла, мистер Льюис. Питер смутно помнил его еще по довоенному времени. Сэр Льюис был тогда на одном-двух приемах в период попыток лорда Гроули примирить непримиримых. Он, помнится, очень резко, не обращая внимания на присутствовавших немцев, возражал против созерцательной политики Англии и Франции. Его речи, по существу, были на грани дозволенного, четкие и яркие.

Теперь этот американец по-хозяйски обосновался в Гроули-холле. Из прислуги остались немногие. Только Стоун, как всегда был незаменим. Сэр Льюис во многом, что касалось обустройства дома, прислушивался к мнению Питера. Ведь очень многое из обстановки, картин, фамильных реликвий лорда было куплено Льюисом на аукционах и у наследников сэра Джеймса. Теперь эти вещи постепенно занимали свои привычные места. И в этой работе без дворецкого было не обойтись.

Четверо носильщиков, сгибаясь под тяжестью огромного дубового стола из кабинета лорда, осторожно протиснулись во входную дверь, распахнутую на обе стороны, и стали медленно подниматься по лестнице, наблюдая за тем, чтобы ничего не оцарапать по пути.

Свежий и бодрый, как всегда, вслед за рабочими вошел мистер Льюис. Он улыбался, шумно приветствовал присутствующих – видимо, только что подъехал.

– Доброе утро всем! Стоун, доброе утро.

– Здравствуйте, сэр.

– Как вам мой новый костюм? Нравится?

– Очень, очень неплохо, сэр.

– А картины привезли вчера?

– Доставили. Все стоит в холле второго этажа.

– Отлично, – Льюис хлопнул в ладоши от распиравшего его удовольствия.

С потолка между витками парадной лестницы, медленно покачиваясь и звеня подвесками, плавно спускалась люстра. Мебель, которая стояла по краям вестибюля, вся была укрыта чехлами и сероватой драпировочной тканью. Пыль, какая поднималась от производимых работ, очень трудно было бы удалять с бархатной обивки.