Гнев изгнанника - Монти Джей

Мне нужно, чтобы Энди приехала за мной – сейчас же.

Но прежде чем я успеваю набрать номер, я чувствую это. Его рука крепко обхватывает мое запястье, его пальцы сжимаются, как тиски, так сильно, что у меня замирает пульс.

— Ну-ну. Куда это ты собралась? — его голос скользит в мое ухо, пропитанный высокомерием. — Я же с тобой разговариваю.

Белая горячая ярость вспыхивает в моей груди, дыхание перехватывает, кожа покрывается мурашками от желания кричать. Я резко поворачиваюсь, вырывая запястье из его хватки с силой, о которой и не подозревала.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми.

Мой голос низкий, но достаточно резкий, чтобы прорезать густой воздух между нами. Я смотрю ему в глаза, тело дрожит от ярости, которая заставляет меня хотеть снести стены вокруг нас.

— Никогда больше не прикасайся ко мне.

Я чувствую, как стены сжимаются вокруг меня – шум, жара, толпа, теснящаяся слишком близко. Все мои инстинкты кричат, чтобы разнести это место, похоронить его под обломками и оставить гнить.

В этот Хэллоуин будет четыре года. Четыре года с тех пор, как Окли разорвал нежную ткань моей души, превратив ее в лохмотья.

Каждая годовщина становится все тяжелее.

Не потому, что она напоминает мне о той ночи, а потому, что отмечает, сколько времени прошло с тех пор, как я потеряла себя.

Скорбь по прежней себе похожа на попытку поймать дым в ладони. Он проскальзывает между пальцев, его невозможно удержать, невозможно отпустить.

Нет могилы, которую можно посетить, нет надгробия, обозначающего ее смерть, только эта болезненная пустота, где она когда-то была.

Это делает скорбь почти невозможной.

Окли медленно и решительно делает шаг вперед, его присутствие нависает надо мной, как темная тень. Инстинктивно я делаю шаг назад, спотыкаюсь, пятка задевает пол, пульс учащается.

— Ты теперь слишком хороша для меня, милая? — он приподнимает бровь, на лице расплывается болезненная улыбка, обнажая пожелтевшие зубы. Он наклоняет голову, прищуривая глаза, как будто оценивает меня.

— Я помню, как твои щеки краснели, когда я смотрел на тебя.

Желчь быстро поднимается к горлу. Комната покачивается, и на секунду мне кажется, что меня действительно может стошнить, прямо здесь, перед ним, перед всеми. Как я могла думать, что в нем есть что-то привлекательное?

Я просто смотрю на его лицо, на эту извращенную улыбку, и удивляюсь, как подростковые гормоны и его искусно состряпанная ложь могли ослепить меня настолько, что я не видела правды.

Как я могла позволить такому, как он, заставить меня чувствовать себя особенной?

— Это было до того, как ты изнасиловал меня, — слова с трудом вырываются из моего горла, резкие и острые. Я скриплю зубами, заставляя себя произнести их. — Ты обманул меня. Использовал.

Сказать это вслух – все равно что вскрыть старую рану, и боль с новой силой нахлынула на меня. Грудь сдавило, как тиски, затрудняя дыхание с каждой секундой.

Если я этого не скажу, это не будет казаться реальным. Это не произошло. Не в действительности.

Но это ложь. Это произошло и разрушило меня. И все еще разрушает.

Лицо Окли остается неизменным, ни тени раскаяния, ни вины. Его улыбка становится еще более зловещей, прежде чем он делает еще один шаг вперед, ближе, чем должен.

— Неужели? — его голос пропитан насмешкой, каждый слог пронзает меня, как заостренный клинок. — Ты пришла на ту вечеринку в честь Хэллоуина, чтобы увидеть меня. Ты последовала за мной в мою спальню. Ты поцеловала меня первой.

Гнев взрывается внутри меня, пронзая мои вены, вращаясь все быстрее и быстрее, пока я не чувствую, что горю заживо изнутри. Мое тело дрожит от этой силы, от этой ярости, которую я едва могу сдержать, от этого огня, который грозит поглотить все на своем пути.

Я сказала «нет». Я умоляла его остановиться. Я сказала «нет».

«Нет» достаточно. «Нет» – это полное, чертово предложение. «Нет» должно было быть достаточно.

Но в ту ночь я имела дело не с мужчиной, а с монстром. Существом, питающимся властью и болью, единственной целью которого было уничтожить меня. Он планировал все с самого начала, каждое извращенное слово, каждое прикосновение, предназначенное разорвать меня на части. Дело не было в похоти или желании. Дело никогда не было во мне.

Дело было в Судье.

— Беги обратно к папочке, девочка. Обязательно расскажи ему, как я тебя сломал. Обязательно расскажи ему, что бывает, когда он связывается с моей семьей.

Я была просто инструментом, средством для достижения цели. Он хотел уничтожить меня, чтобы отомстить моему отцу за то, что тот отправил его дерьмового отца в тюрьму. Окли не заботился обо мне, ему было плевать на то, что он отнял у меня той ночью. Ему была важна только месть.

И он никогда не добьется своего.

Мой отец никогда не узнает правду о том, что произошло той ночью. Окли никогда не испытает удовлетворения, увидев, как он ломается.

Я не позволила ему превратить меня в оружие, чтобы уничтожить единственного человека, который всегда был рядом. Который всегда слепо защищал и любил меня.

Я лучше умру, чем позволю этому ублюдку победить.

— Все кончено, — произношу я, отступая от него еще на шаг.

— Да? Если со мной ты закончила, я всегда могу заняться твоей милой сестренкой. Как ее зовут? Андро…

Мой кулак достигает его носа, прежде чем он успевает договорить, и в воздухе раздается резкий звук кости о кость, словно хлыст разрезает густую ночь. Боль разрывает мои суставы, горячая и мгновенная, но удовлетворение – от того, что я вижу, как он спотыкается, кровь хлещет из его носа и капает на его усмехающийся рот, – стоит того.

Каждая секунда.

Что-то дикое разрывается внутри меня, эта неосязаемая, жестокая вещь, и я снова бросаюсь на него.

Мои пальцы цепляются за ткань его рубашки, ногти впиваются в его грудь, я толкаю его со всей силой, на которую способна.

Он выше меня, даже сильнее, но алкоголь и наркотики притупили его рефлексы, и он спотыкается, чуть не падая.

Я набрасываюсь на него, прежде чем он успевает восстановить равновесие, и мой кулак взмывает вверх, с жестоким хрустом врезаясь ему в челюсть. Кости в моей руке вибрируют от силы удара, звук эхом проходит по всему телу, но я почти не чувствую его.

Ярость затуманивает мне зрение, красная и пульсирующая, и все, что я знаю,