Акцентор - Вероника Десмонд

персики. Они будут преследовать меня всю жизнь.

Сдерживай себя.

Но, мать твою, это пиздец тяжело. Ее грудная клетка мерно вздымается и опадает, а розовая набухшая киска живописно предлагает мне позавтракать, потому что ее длинные стройные ноги раздвинуты, открывая мне вид на наши следы и засохшую кровь. Я привел ее в порядок, но киску оставил нетронутой.

Я хочу укусить, поцеловать и трахнуть. А потом повторить.

Мои девиантные нейроны даже сгенерировали мысль о том, что возможно нам стоит убить ее, чтобы ни одна живая душа не могла видеть то, что вижу я. Но тогда я перестану чувствовать ее, не услышу ангельского голоса и не смогу наблюдать за ее милыми попытками сделать из меня хорошего человека.

Эль хмурится и слегка стонет, меняя положение своего прекрасного тела, из-за чего мой член твердеет. Отчаянно? Возможно. Но как вы знаете, я немного помешанный, и мне незнакомо чувство стыда.

Я медленно встаю на ноги, стягиваю с себя футболку и ложусь на кровать. Мои пальцы находят пульс на ее шее, я слегка надавливаю, отсчитывая количество ударов, а затем касаюсь поцелуем нежной щеки.

Наверное, ей больно, поэтому мне следовало бы подарить ей немного отдыха, но господи-блядь-твою-мать… она такая красивая…. Почему она такая красивая?

Я думал, что смогу дать ей немного времени, и обычно у меня нет проблем с контролем, но, когда из ее соблазнительного горла вырывается стон, я оказываюсь на грани.

Мой член напрягается, однако голос остается мягким, когда я говорю ей на ухо:

– Проснись, ангел. Кажется, тебя сейчас трахнут.

Я медленно тяну за молнию худи, разворачивая Элеонор как подарок.

Я теряю свой чертов рассудок.

Она выглядит такой совершенной и абсолютно беззащитной – такой, словно она создана для меня. Блядь, для меня.

Я зарываюсь носом в ее волосы, пропуская сквозь пальцы темные пряди. Стон вырывается из меня, когда я вдыхаю сладкий аромат, напоминающий о том, что я уже очень давно не дышал ей, хотя постоянно искал ее запах.

За последние несколько месяцев я превратился в потенциального серийного убийцу – настолько, что даже Кастил пытался посадить меня на поводок, всерьез опасаясь, что я могу пристрелить кого-нибудь нахуй.

Господи. Эта девушка может содрать с меня кожу живьем, и я не скажу ей ни слова.

Элеонор выгравировала свое имя по всему моему разуму. Разве мне не полагается сделать то же самое с моим маленьким ангелом?

Я беру маркер, которым помечал ее запястье, и начинаю писать новое слово. А потом еще. И еще. Что? Мне скучно, к тому же это всего лишь невинные рисунки – даже не тату.

Я пишу черными чернилами, лижу ее кожу, проходясь поцелуями и укусами по ее телу. Тихое сопение вырывается из ее груди, но она не просыпается, даже когда мои пальцы впиваются в ее бедра.

Вид своего имени на ее нежной коже сводят меня с ума.

Я нежно раздвигаю пальцами складки ее потрясающей киски, а затем зарываюсь в нее лицом и широко провожу языком по щели, вырывая из ангела очередной вздох. Я продолжаю вылизывать Эль до тех пор, пока она не начинает задыхаться, дрожать и заливать меня своим возбуждением.

Эль стонет, ее тело извивается.

Когда ее киска становится влажной настолько, чтобы беспрепятственно принять меня, я нежно целую ее живот и притягиваю к себе. Затем я пересаживаю нас так, чтобы она сидела у меня на коленях.

Должно быть, я действительно измотал ее, потому что Эль все еще спит как убитая. А затем она обнимает меня за шею и наклоняет голову, чтобы сонно поцеловать изгиб моего плеча.

Гребаный. Ад.

Когда ее губы касаются моей кожи, это похоже на электрический разряд.

Я резко выдыхаю, отказываясь когда-либо отпускать эту девушку.

Я хочу сделать ее своей. Я хочу украсть ее. Я хочу присвоить ее. Я знаю, что я люблю ее сильнее, чем она меня. Я всегда любил сильнее, даже когда она меня не любила.

Но мне все равно.

Пусть она просто будет со мной. Столько, сколько захочет.

Я внимательно наблюдаю за ней, когда я хватаю ее за талию и нанизываю на свой твердый член.

Ее горячая тугая киска вырывает из меня гребаную душу. Элеонор шумно выдыхает и хнычет.

Блядь. Она так прекрасна.

Вчера она много плакала, даже когда яростно кончала, выкрикивая мое имя. В другой день Эль обязательно будет кричать громче, пока я буду трахать ее, душить ее, проникать под ее прекрасную кожу.

Я даю ей немного времени, чтобы привыкнуть, прежде чем приподнять и снова опустить на себя. Никогда не увлекался сомнофилией, но, кажется, теперь это претендует на мой любимый фетиш: вид чертовски послушной Элеонор в моих руках окрашивает мир в красный.

Мой ритм медленный, мучительный – такой, чтобы стенки ее влажной киски чувствовали каждое движение моего члена.

Я делаю это снова.

Снова. И снова.

Я останавливаюсь лишь на секунду – когда Эль обнимает меня сильнее, судорожно выдыхая мне в ухо.

– Иисус Христос, мой маленький ангел, – мои пальцы сильнее впиваются в мягкую кожу с отпечатками моей одержимости. Я двигаю бедрами твердо и насаживаю ее. Так глубоко. Чертовски, глубоко. – Я стану зависимым. Что ты будешь делать, когда я повешу на тебя ошейник и прикую к кровати?

Чем громче становятся ее стоны, тем менее нежным я становлюсь. Она начинает двигаться со мной, пока я держу ее, кусая и целуя там, куда падает взгляд.

– Ах, блядь. Не волнуйся, я просто шучу.

Нет, блядь.

Ни хрена я не шучу.

Блядь, она такая влажная, такая теплая, крошечная, восхитительная. Такая моя.

Она вскрикивает, когда я вбиваюсь так сильно, что ее влажные глаза распахиваются.

– Доброе утро, – я широко улыбаюсь и делаю очередной толчок. – Хорошо спалось, милая?

Она приоткрывает искусанные губы. Ее взгляд такой растерянный, что указывает либо на шок, либо на приглашение трахнуть ее горло. Меня устраивают все версии.

– О боже… – ее брови хмурятся.

– Бог? Именно он, Элеонор. Хочешь помолиться мне, детка?

Я ожидаю, что Эль начнет сопротивляться, но она этого не делает. Вместо этого ее ногти впиваются в мою кожу, и она сжимает мой член так сильно, что я готов моментально взорваться спермой в ее тугое нутро.

Печально, что мне приходится думать о гребаных спасенных ею котятах, пока я трахаю самое красивое существо на этой планете, но мой ангел еще не кончил, поэтому я делаю проникновение все более мучительным.

Я трахаю так размеренно и глубоко, что она начинает плакать.