Полуночные поцелуи (ЛП) - Бенедикт Жанин

Что касается меня, если бы кто-то задался вопросом, что я делаю, прячась на кухне, я бы сказала, что это по одной единственной причине.

Отис, мать его, Резерфорд Морган, с его тупо красивым лицом и идеально облегающим костюмом. Можно ли произнести слово «восхитительный» без Отиса? Да. Но было бы стыдно это делать, особенно учитывая, насколько аппетитно он выглядит в официальной одежде.

Отис и его дурацкая записка, от которой мне хочется таять и кричать одновременно. Отис и его глупые чувства, которые усложняют то, что должно было бы быть совершенно прямыми отношениями по сексу.

— Грета, — внезапно зовет моя мама. Я поворачиваю голову в ее сторону. Папа уже уходит, чтобы заняться своими забытыми обязанностями хозяина.

— Да?

Она отвечает не сразу. Проходит три секунды, и ее плечи опускаются, напряжение спадает с легким выдохом. С улыбкой она качает головой и шепчет:

— Не бери в голову.

Если бы только я могла отпустить это, мама.

Элиза толкает меня коленом. Я обращаю свое внимание на нее.

— Как ты себя сейчас чувствуешь? Все еще капризничаешь? — спрашивает она.

— Как будто мне нужен хороший трах, — тихо ворчу я, откидываясь на спинку своего сиденья. Я сплетаю пальцы вместе и прижимаю соединенные ладони ко лбу, на секунду закрывая глаза. Будь проклят Отис за то, что он испортил мой план быстрого посещения ванной.

— Разве он не, — она очень выразительно шевелит бровями, — здесь сегодня?

Я дергаю головой в коротком кивке.

— Тогда хватай его и отправляйся наверх, чтобы быстро покувыркаться.

Открываю один глаз, и мой рот кривится от отвращения.

— Ты сказала «покувыркаться».

Элиза заправляет прядь волос за ухо и невинно хлопает ресницами.

— Вы, ребята, не занимаетесь любовью, так как еще мне это назвать?

— Секс. Просто секс, — или траханье, но мне было бы трудно убедить Элизу сказать это.

Настала очередь Элизы скорчить гримасу. Она доедает последнюю клубнику.

Вот тебе и подарок.

— Это звучит так технично.

— Это технический вопрос, — я сажусь прямо, нахмурившись. — Что плохого в том, чтобы сделать секс техническим? Не все должно быть связано с чувствами.

— Но чувства заставляют всех чувствовать себя… лучше.

— Я согласен с этим, — вмешивается Джеймс, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нас, его стул по-прежнему обращен к стене. — Ты просто эмоционально искалечена, что было мило в младших классах, но сейчас это становится немного старомодным.

Я закатываю глаза и указываю на него пальцем.

— У тебя, любовничек, тайм-аут. Продолжай болтать, и я сообщу отцу обо всем остальном дерьме, которое ты наговорил моей маме, прежде чем он вошел.

— Злая, мелочная женщина, — он замолкает.

Элиза качает головой и хмурится. Она кладет руку мне на колено, прикосновение нежное, понимающее. То, как она смотрит на меня, заставляет все внутри меня чувствовать себя неподъемной и застывшей, и в моей защите появляется трещина. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сохранить внешнее выражение апатии, мое слегка затрудненное дыхание — единственный признак того, что я на самом деле чувствую.

— Я знаю, что уже предлагала это, но, если ты хочешь поговорить, я здесь, — шепчет моя лучшая подруга.

Вместо того, чтобы насмехаться над ее заботой, я киваю и натягиваю улыбку.

— Спасибо, Лизи. Пока со мной все в порядке.

Это ложь, и оба, Элиза и Джеймс, знают это.

Но тут ничего нельзя поделать. Безутешная печаль, которая гложет меня — это ненасытный демон, выживающий за счет моего трепета. И поэтому я уступаю ему, позволяя ему питаться мной, чувствуя себя пустой. Это все, кем я являюсь на сегодняшний вечер. Вот как я это переживу.

* * *

Джефферсон Родни произносит речь во время ужина, возвышаясь над всеми нами, пока мы сидим. Он выглядит красивым и опрятным, его костюм чудесно скроен для его коренастой фигуры, синий галстук подчеркивает его чистую, прохладно-смуглую кожу и идеально волнистые черные волосы.

Защитник признан самым ценным игроком в команде. Тренеры приняли правильное решение. На поле боя этот человек представляет собой абсолютную угрозу, обладая скоростью и ловкостью гребаной гиены, и выносливостью бульдозера. Он всегда был хорошим игроком, но в этом сезоне его навыки чрезвычайно улучшились. На прошлой неделе я подслушала, как папа говорил о нем с рекрутерами НФЛ.

В конце своей речи Фрэнсис Куинн, коллега Джефферсона и товарищ по бегу назад, человек, которого Джефферсону поручено защищать и прокладывать поле, встал, чтобы устроить своему товарищу по команде восторженную овацию стоя, заставив остальных за переполненными столами последовать его примеру.

И единственная причина, по которой я запомнила этот момент — это то, как Отис не решался отреагировать так же. Его неприметный фасад превращается в полное презрение и возмущение.

Но, моргнув, взгляд исчезает, и на его месте появляется натянутая улыбка. Отис лениво выпрямляется и хлопает соответствующим образом, склонив голову и частично скрыв свое лицо.

Но я знаю, что я видела.

* * *

Моя мама доводит меня до бешенства, и я только что сбежала от нее после того, как она поймала меня, когда я расслаблялась на диване и разговаривала с Элизой, Катей и Отэм. Веселый разговор об усыновлении бездомных животных был прерван в пользу того, что я стояла рядом с мамой, чтобы она могла чувствовать себя успокоенной моим присутствием, в то время как я остаюсь раздраженной ее присутствием.

— Если эта женщина еще раз схватит меня за локоть, это будет последнее, — рявкаю я Джеймсу, который играет в дженгу с песочным печеньем на столе.

— Ей просто грустно. Сегодня годовщина смерти ее сына. Дай ей передышку.

Я пристально смотрю на него, затем на его тарелку. Я хочу выбить это у него из рук и заставить его навести порядок. Но, увы, я пацифистка. И моя мама буквально заставит меня высасывать крошки из ковра, если они упадут.

— Он тоже был моим братом, осел. Мне тоже грустно, но ты не видишь, чтобы я все время придиралась к ней.

— Это потому, что у тебя эмоциональный диапазон слона. Вы либо пасетесь на полях, расслабившись и все такое прочее, либо терроризируете жителей деревни и в паническом бегстве, заставляя покидать дома.

Я моргаю, пытаясь переварить то, что он только что сказал.

— Ты хочешь сказать, что я похожа на слона?

Он перестает мастерить первую в мире башню из десертов и озадаченно смотрит на меня.

— Что? Нет. Как, черт возьми, ты поняла это из того, что я сказал?

— Ты сказал, что я слон. — Я откусываю кусочек печенья, желая, чтобы сладость вызвала прилив эндорфинов, чтобы мое внутреннее недовольство могло перевернуться с ног на голову. К сожалению, меня не переполняют гормоны счастья.

Он печально качает головой, добавляет еще два печенья, затем выхватывает свой напиток у меня из рук, игнорируя мой вопрос, когда мы выходим из кухни.

Как только мы преодолеваем небольшое расстояние до гостиной, раздается громкое приветствие, и комната взрывается смехом.

— Наконец-то у нас есть первый! — кричит неразборчивый мужской голос из какого-то угла комнаты.

— Целуйся! Ты под омелой, так что ты должна поцеловаться! — говорит девушка, похожая на мини-Отиса. Моника, я, полагаю.

Мы с Джеймсом поднимаем глаза, чтобы подтвердить это восклицание. Я внутренне вздыхаю — серьезно, кто, черт возьми, развешивает рождественские украшения в такую рань? — но не испытываю угрызений совести. Джеймс уже наклоняется, чтобы поцеловать меня, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Это коротко и дружелюбно.

Забавно, что этот поцелуй не пробуждает во мне страсти, а лишь напоминает мне о том, как ощущаются мои поцелуи с Отисом. Дело не в том, что целоваться с Джеймсом неприятно, но целоваться с Отисом страстно.

Когда мы отрываемся друг от друга, мы останавливаемся, чтобы улыбнуться, друг другу, и уверенность в его глазах, которая говорит мне, что он рад, что я все еще в его жизни, заставляет мою грудь вздохнуть с облегчением. Я отвечаю взаимностью на его взгляд, прежде чем повернуться, чтобы осмотреть комнату. Большинство из них насмехаются, улюлюкают и подмигивают.