Сьюзен Льюис - Танцуй, пока можешь

– Я знаю, о чем ты думаешь, – вдруг сказала она. – Как женщина, живущая на мою зарплату, может позволить себе такую роскошь.

– Да, должен признать, что…

– Дело в моем муже. Бывшем муже. Все здесь принадлежит ему. Точнее, принадлежало бы, если бы он решил это забрать.

– А где он сейчас?

Розалинда пожала плечами:

– Не имею ни малейшего понятия. Однажды, три года назад, он ушел на работу и больше не вернулся.

– Но разве он тебе ничего не сказал?

– Сказал. Через неделю он позвонил и сообщил, что ему надоело быть женатым и он предпочитает холостой образ жизни. Я страшно переживала тогда. Причем не столько из-за себя, сколько из-за сына.

– Я не знал, что у тебя есть сын.

– Он учится в закрытой школе. В Чартерхаузе, в Суррее. На следующей неделе ему исполнится тринадцать. Я, конечно, поеду навестить его, хотя прекрасно понимаю, что лучшим подарком для него было бы возвращение отца. Слава Богу, этот мерзавец оставил мне достаточно денег, и я могу дать сыну достойное образование. С паршивой овцы хоть шерсти клок или я не права?

Я вздохнул:

– Интересно, в наше время вообще бывают счастливые браки?

– Наверное. – Розалинда повернулась ко мне и удивленно приподняла брови. – Неужели ты хочешь сказать, что и у тебя?..

– Давай лучше не говорить о моей семейной жизни. У меня и без того плохое настроение.

Мы взяли свои чашки с кофе и перешли в гостиную.

– Твоя жена феминистка? – спросила Розалинда, усаживаясь на белый кожаный диван и поджимая под себя ноги. – Кажется, в конце семидесятых – начале восьмидесятых ее имя часто мелькало в газетах. Ну, и как ты относился к этому ее увлечению? Оно тебя раздражало?

– Не то слово! Пойми меня правильно, я ничего не имею против равенства полов. Просто для Джессики феминизм был чем-то вроде оружия против меня. Хотя, может быть, она и сама этого не понимала.

– Оружия? А если это был всего лишь щит?

Я посмотрел прямо в синие глаза Розалинды:

– Неужели я похож на человека, против которого нужно использовать щит?

– Именно на такого человека ты и похож. Могу себе представить, каким ты был в студенческие годы! Честно говоря, по-моему, Джессика – отважная женщина, если она решилась связать свою жизнь с тобой.

– Несомненно. Особенно если учесть, что она знала о моей любви к другой женщине.

– А ты был влюблен в другую женщину?

– Я и сейчас в нее влюблен…

– Бедная Джессика! Наверное, ей было очень тяжело. – Розалинда сделала небольшую паузу. – А она знает, что ты до сих пор любишь ту, другую женщину?

– Знает.

– Я бы очень хотела познакомиться с ней. Я имею в виду Джессику.

– Тогда тебе придется подыскать кого-нибудь другого, чтобы он представил вас друг другу. – С этими словами я демонстративно посмотрел на часы. – Извини, но мне, кажется, пора.

– Зачем? Ты можешь остаться ночевать здесь.

Эти слова, признаться, удивили меня, но потом я подумал, что она предлагает мне переночевать в комнате для гостей. И лишь взглянув ей в лицо, я понял, что это не так.

– Тебя это шокирует? – спокойно спросила Ро-залинда.

– Признаться, да. Немного. То есть я хочу сказать, что шел сюда без всяких…

– Я знаю.

Она поставила чашку с кофе на стол, и я, придвинувшись, обнял ее и начал целовать, ожидая, когда возникнет желание. Немного погодя Розалинда взяла меня за руку и по темному коридору повела в спальню. Она сразу начала раздеваться, а я по-прежнему стоял одетый и наблюдал. Желание не возникало. Когда Розалинда уже лежала обнаженная в постели, я окончательно убедился, что не смогу переспать с ней.

Я умолял ее простить меня. Я пытался объяснить: это не потому, что я считаю ее недостаточно привлекательной, а просто потому, что… Я не мог заставить себя посмотреть ей в глаза и, как обиженный школьник, в отчаянии бил кулаком по дверному косяку. А потом, к своему великому ужасу, понял, что рыдаю в ее объятиях.

Это быстро привело меня в чувство. Я пробормотал еще одно последнее извинение, что-то насчет большого количества выпитого, и поспешил убраться восвояси.

Было уже начало второго, когда я наконец вернулся домой и не обнаружил ни Джессики, ни ее вещей. Прекрасно понимая, что это не более чем очередная демонстрация, которая, как всегда, ничем не кончится, я поднялся наверх, собрал чемодан и рано утром отправился в Саффолк, чтобы разобраться с последствиями самого сильного за последние годы снегопада. Джессике я оставил записку, зная, что она приедет вслед за мной, как делала это всегда.

В следующий понедельник, когда я снова увидел Розалинду, она тщательно избегала малейшего намека на случившееся во время нашей последней встречи. Я был очень благодарен ей за это, хотя по-прежнему испытывал неловкость. Я настолько привык к постоянным жестоким насмешкам Джессики, что доброта Розалинды очень тронула меня, напомнив об Элизабет.

Годвин был признан виновным и получил два года условно. После суда я и Розалинда пригласили его с дочерью немного выпить.

После их ухода я неожиданно для самого себя предложил Розалинде сходить в галерею, где вечером открывалась очередная выставка Джессики. Она согласилась. Я позвонил Генри и попросил его сделать вид, что Розалинда пришла с ним и Каролиной, ведь, появись она со мной, Джессика обязательно устроила бы очередной скандал.

Когда я появился в галерее, Джессика в прекрасном настроении заканчивала последние приготовления. Отец тоже уже приехал и, как всегда, всем раздавал советы, которых у него никто не спрашивал. Мне было делать абсолютно нечего, а потому я просто взял бокал вина и спокойно наблюдал за царящей вокруг суетой.

Выставки Джессики всегда пользовались успехом, и картины раскупались практически сразу. Сдержанный стиль нынешней выставки был не свойствен Джессике, особенно если учесть ее недавние увлечения абстракционизмом и сюрреализмом. Этой весной мы около месяца провели в Тоскане, и ее живописные холмы и долины вдохновили Джессику на создание серии работ под названием «Ребенок, потерявшийся в Тоскане». Сам ребенок, неизменно присутствовавший на каждой картине, везде был удивительно похож на Джессику, за исключением одного или двух полотен, где он изображался в виде зародыша. На тот случай, если я вдруг не уловлю скрытого смысла ее полотен, несколько недель назад Джессика не преминула мне его разъяснить:

– Мне нравится думать, что наш ребенок находится где-то в красивом месте. А тебе, дорогой?

И сейчас, когда я наблюдал за возбужденной Джессикой, обходящей гостей, мною вдруг овладело непреодолимое желание уйти отсюда куда-нибудь подальше. Я был абсолютно чужд ее миру, сейчас даже больше, чем когда бы то ни было. Я ненавидел фарсы, которые она устраивала на каждом открытии своих выставок. Неудивительно, что о нас говорили и даже писали как о любящих супругах. Ведь только считанные люди знали, насколько это далеко от истины. Единственное, что удерживало меня сейчас рядом с ней и привязывало крепче любви, – это чувство вины. Не будь его, я бы никогда больше и близко не подошел к этой чужой мне женщине…