Кэти Келли - Мужчины свои и чужие

– Еду, – улыбнулась Ханна. – Звони мне, хорошо?

– Тебя никогда нет! – сказала Анна. – Постоянно где-то бродишь. И правильно делаешь.

Дорога домой короче не показалась. Ханна ехала, и серд­це ее пело. Она чувствовала себя так, будто родилась заново. Что с того, что Феликс не умеет держать слово? Это его про­блема. Ей он не нужен. Она сильная и умная. Что актеру и плейбою делать с такой женщиной?

Ханна начала заново планировать свою жизнь. Пора пус­кать корни, покупать дом. Если бы она не промотала все свои заработки на шикарные платья для тусовок, чтобы Фе­ликс мог ею гордиться, у нее были бы сейчас деньги на пер­вый взнос. Что же, она снова накопит денег! Она сделает ка­рьеру, у нее будет собственный дом и независимость. А Фе­ликс путь пойдет и повесится!

18

Эмма так и не поняла, каким образом Кирстен удалось отговориться от рождественского ужина. Но Джимми пребы­вал в полной уверенности, что его любимая дочь больна и не может оставить постель ради куска фаршированной индейки и укрепления семейных уз.

– Бедняжка, она так устает, – сказал он, вешая трубку и возвращаясь на кухню, где Эмма с прилипшими ко лбу воло­сами, наверное, уже в десятый раз переворачивала индейку и поливала ее жиром. – Знаешь, что я думаю? – Джимми под­мигнул жене: – Кирстен беременна! Она пока ничего не го­ворит, но я уверен. Она рассказывала, что ее тошнит.

Он весь раздулся, как жаба, от гордости, и Эмма резко за­хлопнула дверцу духовки. Она была абсолютно уверена, что беременностью там и не пахнет. Скорее вчерашнее похмелье. Каждый год накануне Рождества Кирстен с группой старых друзей направлялись в бар «Подкова», где бурно проводили время за коктейлями из шампанского. Затем ехали к кому-нибудь домой, где веселье продолжалось до утра. Одного из невезучих назначали водителем, и он развозил пьяных собу­тыльников по домам. Обычно короткую соломку вытягивал Патрик.

Эмма готова была прозакладывать свой новый лиловый мохеровый свитер, который Пит подарил ей на Рождество, что сестра ее сейчас валяется в кровати, пьет сельтерскую воду и стонет, что никогда больше не прикоснется к коктей­лю. Зараза!

Эмма всей душой ненавидела эти рождественские вечера у родителей, куда также приглашалась их старая тетка и хо­лостой брат Джимми Юджин. Эмма боялась, что это и без того мучительное предприятие будет еще тяжелее перенести в этом году. Правда, мать вела себя вполне нормально пос­ледние несколько недель, но Эмма понимала, что это лишь дело времени, а предпраздничные хлопоты вполне могли вы­звать новый приступ.

Анна-Мари обычнЪ заказывала все заранее, за месяц до Рождества, но на этот раз она ничего не сделала, и Эмме пришлось бегать по магазинам чуть ли не в последний день. Она очень надеялась, что Кирстен ей поможет, но не тут-то было.

– Я позвоню Патрику, – внезапно сказала она. – Спро­шу, как Кирстен. Ты ведь знаешь, она настоящий ипохонд­рик. Наверняка у нее простой насморк.

– Не вздумай! – прорычал отец. – Бедная девочка боле­ет, а тебе просто не хочется помогать матери готовить ужин. Лень, вот в чем все дело.

Эмма открыла было рот, чтобы возразить, сказать, что все готовит она, но увидела лицо Анны-Мари, на котором было написано смятение, и прикусила язык. В одной руке мать держала банку с бобами, а в другой – сбивалку для яиц и пыталась этой сбивалкой открыть банку.

– Ладно, папа, – пробормотала Эмма. – Я не стану зво­нить Патрику. Ты прав. – Она осторожно взяла банку и сби­валку из рук матери. – Мам, ты все уже сделала. Не хочешь посидеть и поболтать с тетушкой? Я принесу вам шерри, и вы сможете послушать хоралы по телевизору.

Оставив их в гостиной, Эмма пошла на кухню и оттуда позвонила Питу домой. Он собирался ужинать со своими ро­дителями. Обычно они проводили Рождество по очереди с одной из семей, но в прошлом году пообещали друг другу, что нарушат традицию и останутся ужинать в своем собст­венном доме. Все могло бы получиться, потому что родители Пита прекрасно понимали сына. Зато Джимми О'Брайен вы­разил недовольство.

– Пусть Пит тоже сюда приходит, – распорядился он, – вот и будете вместе.

– Не в этом дело… – пыталась объяснить Эмма. Напрас­но старалась. Чтобы облегчить себе жизнь, она снова пошла на компромисс.

– Привет, Пит, – сказала она в трубку, жалея, что его нет рядом.

– Привет, милая, – отозвался он. – Жаль, что тебя здесь нет. Я скучаю.

– Не надо! – простонала она. – Я сама не могу дождать­ся вечера. Ты уверен, что твоя мама не станет возражать, если я появлюсь позже?

– Да нет, она ужасно хочет тебя видеть. Она сказала мне, какой приготовила тебе подарок. Уверен, ты будешь в вос­торге.

Эмма ничего не могла поделать, на глаза навернулись слезы. Как бы ей хотелось оказаться сейчас с Питом на кухне у Шериданов! За стол они обычно садились в половине шес­того. В доме редко бывало спиртное, но этой дружной семье не требовалась ни выпивка, ни телевизор. В родительском же доме Эмме больше всего нравилось время после ужина, когда все, изрядно выпив, садились перед телевизором смотреть какой-нибудь фильм. На время воцарялся мир. Она мечтала об этих двух часах покоя, но прежде надо было пережить ужин.

Со слезами распрощавшись с Питом, Эмма позвонила сестре. Трубку снял Патрик.

– У тебя грустный голос, – сказала Эмма.

– Есть от чего! Мадам в постели с жутким похмельем, и в доме нет ничего на рождественский ужин, – мрачно сооб­щил ее зять. – Она ничего не ест, потому что утверждает, что каждый раз, как открывает глаза, у нее кружится голова.

– У нее не так бы голова закружилась, будь она ко мне поближе! – обиженно сказала Эмма. – Я бы придушила ее за то, что она увернулась от ужина здесь. Тут настоящий кош­мар. Индейка повесилась бы, если бы уже не была мертвой.

– Веселенький денек, как обычно? – спросил Патрик.

– Ты все правильно понял. И я беспокоюсь о маме. Вдруг ее снова понесет? Я боюсь, мне одной не справиться, вот по­чему я хотела, чтобы Кирстен была здесь.

– Что значит «понесет»? – удивленно спросил Патрик.

– Ну, знаешь, как тогда в магазине.

– Ты не обижайся, Эмма, но я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ты хочешь сказать, Кирстен тебе не рассказала? – Эмма была вне себя от возмущения. Поверить невозможно, но Кирстен даже не упомянула о материнских проблемах. – Я не могу сейчас разговаривать, – прошептала она, – но попроси жену рассказать тебе, что случилось в начале месяца, когда мы с мамой ходили по магазинам. Я очень за нее бес­покоюсь…

Ужин был сплошным кошмаром. Тетка объявила, что индейка жесткая, брюссельская капуста несъедобная, а под­ливка напоминает матрац. Джимми с ней согласился, по­скольку во всем была виновата Эмма. Анна-Мари без всяко­го интереса ковырялась в тарелке. Только дядя Юджин ел с аппетитом холостяка, который соскучился по домашней пище.