Наталья Шумак - Провинциальный роман. Книжная девочка

Федор подумал, что некоторую правду лучше не говорить. Вырвался, так обрадовался, все на свете забыл. В спортзал походить, как ни странно время нашел… Тоненькая провинциалочка стала вдруг менее реальной, чем была год назад, пол года, месяц. Что-то нахлынуло, плотское, грубое. И он резвился, как животное. Когда, подчиняясь смутному порыву, взял трубку и набрал номер в Заранске, еще был таким. Узнал скверные новости — испытал нечто похожее на досаду. Посчитал, что должен проведать, хотя бы поговорить. Услышал ее тихое — «Да?» и земля под ногами покачнулось. Точно очнулся от дурмана. Каждый день свободы, но вдали от Арины показался ошибкой. Узнал от Басмача подробности и понял, что восхищается. И кем? Девочкой, которую звал с собой покататься по миру? Сколько их было? Девочек на месяц? Та шутливая игра, которую он вел с ней, пытаясь влюбить в себя, была сразу и прочно забыта. Федор принял детку всерьез. Такого с ним еще не было… Вот, опять, задумался старый пень. А она молчит. Скучает? Что еще за вздох?

Он перекатился набок, узкая щель между их кроватями была чисто теоретической. И жарко прошептал в маленькое ушко.

— Довольно политики. Жизнь гораздо интереснее.

— ?

— Пожалуйста. Не вырывайся. Поверь мне.

Взял ее запястье. И стал целовать. Так не целуют рук! Обжигающие волны прокатывались по всему телу Арины. Снова и снова. Ей чудилось, что нервы в кончиках пальцев обнажены, и когда горячий язык касался их, все тело отзывалось волшебной дрожью.

— Ты.

Прошептала она.

— Ты!

Он уточнил, на мгновение, оторвавшись от ее ладони.

— Что я?

Но она уже не могла говорить. Горло перехватило точно судорогой, тело выгнулось. Губы и язык Федора стали яростными. Затем вновь нежными, ласковыми. Напряжение отступило. Арина шумно выдохнула и расслабилась.

— Радуйся, что здесь соседка. И правая ножка не в порядке. Левая бы мне не помешала.

Он положил ее руку себе на грудь и легко поглаживал горящие пальцы.

— Понравилось?

Она не ответила, потянулась навстречу, губы встретились. Но Федор не дал себя увлечь. И поцелуй получился умиротворяющим.

— Спи, малышка. Буди, если что.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Федор тихо фыркнул.

— Вот это ночь, так ночь. Наедине с девушкой и целомудренно.

— И вовсе не наедине.

— Ну, почти. Все равно смешно. Спи, кому говорю!

Счастье дремало и мурлыкало в его сердце.

Она проснулась от его взгляда. Свеженький, умытый, выбритый Федор смотрел на нее. Арина ужаснулась. Потом из чувства протеста — ну и фиг, что помятая опухшая мордочка! Нарочно сморщилась. Пусть испугается и бежит отсюда без оглядки.

— Доброе утро, Рина. Ты плохо спала.

— Я плохо сплю последние двадцать восемь лет. Доброе утро, Федор. Доброе утро, Анна Ивановна.

— Сова.

— От жаворонка слышу.

— Я птица редкая и загадочная. Люблю засыпать, как сова, а просыпаться в пять, пол шестого.

— Мы с вами удивительно дополняем друг друга, Сэр. Я обожаю укладываться в десять, и вставать после одиннадцати.

— Доброе утро, молодежь.

Вмешалась в их перепалку соседка.

— Чай хотите?

— А какой?

Громко спросили странные гибриды совы и жаворонка. Одновременно и не сговариваясь.

— А хрен его знает.

Ответила соседка.

— Спасибо, не надо. Можем вас красным угостить.

— Это что еще за дрянь?

Федор налил в большую литровую кружку горячей воды, взял таз. Помогая Арине умываться, подавал зубную пасту, щетку, а потом еще и специальный эликсир.

— Попробуй, отличная штука.

Попутно он прочел вслух целую лекцию о чае. Сорта, разновидности, способы заварки и употребления. Анна Ивановна слушала его, преисполнившись почтительного внимания.

— Такой молодой и столько знаете.

— Пятый десяток уже разменял. Просто выгляжу так.

— Не может быть!

— Сорок три должно стукнуть.

— Не может быть!

— Увы.

Арина прервала их увлекательный диалог.

— Позови, пожалуйста, санитарку.

— В последний раз. Пора меня не стесняться. А то не видать тебе сюрприза.

Федор привык, что женщины выпрашивают подарки. И ждут их с нетерпением, но по лицу Арины понял — она забыла. Не притворяется, а именно — не помнит. Что бы это значило? Память плохая у девушки?

Какой еще сюрприз? Вяло подумала Арина. Вчерашний день воистину был полон драгоценных мгновений. Она решила, что позднее будет перебирать в памяти каждый поцелуй, ласковый жест, взгляд. И курить опиум воспоминаний.

Федор вышел несколько озадаченный. Позвал, как было велено, санитарку, поздоровался с медсестрами. Обаял их несколькими правильно поданными комплиментами. Перехватил дежурного врача. Попросил присутствовать на перевязке.

— Меня, человека непривычного, картина ужаснула. Я бы хотел услышать мнение специалиста.

— Завтра будет ваш палатный, спросите у него.

Федор навскидку оценил, к какому психологическому типу относится коренастый толстогубый человек. И ВЫСТРОИЛ короткую беседу по всем правилам науки общения. Задал несколько расслабляющих вопросов, получил на них ответ — «да». Четко скопировал позу и темп речи врача. Втерся в доверие. Расположил к себе.

— Конечно. Ум хорошо, а два лучше. Я подойду через часок. Как вас звать?

— Федор. Спасибо, Иван Сергеевич.

— Не за что.

Отпустив довольного собой хирурга, пребывающего после этой беседы в прекрасном расположении духа, Федор вернулся в палату. Уверенный, что его ждут — не дождутся. Арина лежала, закрыв глаза, слушала Тину Тернер и улыбалась. Цвет лица был менее серым, губы ярче. Собралась идти на поправку?

— Малышка, хочешь сюрприз?

— Смотря какой.

— Вот осторожная девочка.

— Нормальная перестраховщица.

Федор смотрел на ее вздрагивающие ресницы, на тени под глазами и синеву у висков. Досталось, крошке.

— Федор.

Глаза распахнулись, потемневшие, блестящие.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что проснусь, а тебя не будет. Не в смысле рядом, это я переживу. А… вообще. Понимаешь?

Он хорошо знал женщин. Иногда увлекался. Дважды любил, или верил, что любил. Но ничто и никогда не могло заставить его отступить от невидимой линии — курса, который он выбирал. Много раз он убеждался в своей правоте. Безопасно и умно — НИКОГДА НЕ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ. Федор видел разбитые по глупости судьбы. И предпочитал учиться на чужих ошибках. Ему не доводилось обжигаться. Здоровый цинизм был его религией. Но голос Арины будил в нем маленького мальчика, который верил в чудеса и умел быть счастливым вопреки всему, без расчета, просто так.