Зеленое солнце - Марина Светлая

— А она вообще готовить не умеет, — вдруг расплылся в дурацкой улыбке Назар, отлепившись от двери и сделав шаг к кухне.

— Вот я и говорю… — засеменила за ним мать. — Иди умойся с дороги, а я быстренько на стол накрою.

Назар обернулся к ней и посмотрел сверху вниз с высоты своего роста. Страшно захотелось обнять эту маленькую несчастливую женщину, но что-то удерживало. Может быть, то, что она сейчас почувствует слабину и снова начнет давить? В его жизни было два человека. Мама и дядя Стах. Первую он всю жизнь мечтал защитить от всех бед, пусть сам и стал ее главной бедой, ведь так часто слышал в детстве эту обидную фразу «Когда мне было семью строить? Я тебя родила и на ноги ставила». Второго — любил щенячьей любовью и мечтал заслужить хотя бы долю уважения, готовый в лепешку со всего лету расшибиться, но Стах не замечал живых, он горевал по мертвым. И оба они, ни мама, ни дядька, — понятия не имели о том, что у него на душе нет ничего для себя. Ничего. Один раз для себя — Милана. И вот мама — не понимает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А теперь он стоит возле умывальника, ополоснув лицо и намыливая руки, и думает, что никогда не видел счастья рядом с собой. В этом доме его давно не было. Когда умер дед Ян, оно ушло вместе с овдовевшей бабой Мотрей, едва она переехала в родительскую хату. И Назар с тех пор его не видел и почти что не помнил. Близкие были больны каждый своим горем и заразили однажды его. Единственным радостным, светлым, счастливым человеком, оказавшимся в усадьбе Шамраев за много лет, стала Милана. Будто бы здоровый молодой побег возле умирающего дерева. Вот и тянуло, как если бы она могла его излечить — потому что с ней легче.

— Ма, а ты когда в больницу-то ложиться собираешься, а? — невпопад спросил Назар, оказавшись на кухне.

— Ляжешь тут с вами, — отмахнулась Ляна. И заканчивая накрывать стол, поставила на место перед стулом, где всегда сидел Назар, тарелку ароматного борща.

— Надо.

— Ну потом…

— Куда тянуть?

— Ну хорошо, хорошо, — согласно кивнула мать, — поговорю с врачом. Но вот ты б не заставлял меня нервничать, так, глядишь, и больница б не пригодилась.

Назар на мгновение опустил глаза. Лишнее напоминание, что он — причина ее недуга, тоже привычно болезненно отозвалось в душе. Повод теперь стал другим, а результат тот же.

Только на сей раз Кречет заставил себя отогнать чувство вины. За Милану он точно извиняться не станет.

— А врач холостой? — вдруг спросил он, сунув в рот первую ложку борща.

— Что?

— Ну я помню, что он твоего возраста. И это… внимательный, ты говорила. А вдруг холостой?

— Ты к чему это клонишь? — подбоченившись, спросила мать.

— Да я тут чёт подумал… это же пища богов! Я вот когда-то ж женюсь, стану отдельно жить, а тут такая еда будет пропадать. Давай мы тебя замуж выдадим, а? — заржал Назар.

— Батюшки! — ахнула Ляна и осела на соседний с сыном стул. — До чего додумался, от матери родной избавиться. Это чтобы я тебе глупости делать не мешала? Так вот не выйдет у тебя ничего. Кто тебе еще правду-то скажет, кроме меня, да как жить — подскажет. Так что не городи чепухи — и ешь!

— Вот блин, не проканало, — прозвучало в ответ нарочито весело, хотя и доли этого веселья он не испытывал. В итоге свел разговор к коротким информативным репликам — когда мать впадала в подобные состояния, то разговаривать с ней становилось невозможно, а злить и расстраивать тоже нельзя. Дежурно поинтересовался, все ли в порядке в усадьбе, с удивлением узнал, что дядя Стах в отъезде всю эту неделю тоже и все еще не вернулся. А остаток вечера слушал невыносимо скучную тираду, в которой городские сплетни перемежались с нравоучениями о том, что он творит какую-то лютую дичь. Основной массы упреков Назар совершенно искренне не понимал, кроме того, что, согласно материной теории, они с Миланой друг другу категорически не подходят: ты посмотри на себя и посмотри на нее, — восклицала раз за разом Лянка, имея в виду что-то совсем другое, чем в итоге получалось.

Для полного счастья посреди разговора позвонила Милана, беззаботным тоном позвавшая его выйти к террасе и посидеть вместе, поскольку (о радость!) Станислав Янович свалил, а значит, чинного ужина не предвидится и можно устроить безобразие прямо на ступеньках — Марья уже приготовила им еды.

Динамик на его телефоне был слишком громким, и мать прекрасно слышала начало разговора, сведя брови на переносице в неизменном выражении: я же говорила! Пришлось сбежать в коридор и уже оттуда невнятно, будто оправдываясь, полушепотом объяснять, что, наверное, сегодня не получится. Куда ему после такой головомойки? Как? И мать оставить такой неуспокоившейся, тоже как?

«Она что-то чудит», — это было самое жесткое, что он мог позволить себе сказать, но Милана не менее беззаботно, чем обычно, фыркнула свое: «Ну и ладно!» — и отключилась, оставив его успокаивать и сторожить Ляну. А когда он вернулся в кухню, та и правда вела себя как оскорбленная королева, поджимала губы и периодически громогласно вздыхала, всем видом демонстрируя Назару его неправоту и будто бы ставя перед выбором.

При всей готовности к тому, что с мамой может быть непросто, такого напора в первый же вечер Назар попросту не ожидал.

Позже они разошлись по своим комнатам. И впервые за эти дни он остался наедине с самим собой. Знакомые с детства звуки со двора и бормотание телевизора в маминой спальне. Знакомые запахи из кухни и сквозь открытое окно — из сада. Каждый шаг в тишине по чуть скрипящим половицам — знакомый. Здесь все было родным и вместе с тем казалось неуловимо и неумолимо изменившимся. Впереди все то же самое, что было раньше. Так почему же кажется, что другое? Потому что у него есть полтора месяца, пока здесь Милана?

Всего лишь полтора или целых полтора?

А он, наверное, обидел ее своим отказом. Идиот. И без того против нее никто…