Полина Поплавская - Уроки любви

Она вернулась домой часа через два. Пат уже не было на лестнице, и только из комнаты Селии доносились приглушенные, перемежающиеся долгим молчанием звуки беседы. Мать и бабушка вышли лишь к обеду: Селия, как всегда, с безукоризненно подкрашенным лицом, а Пат без всякой косметики, с покрасневшим носом и припухшими глазами. Отказавшись поесть, она уехала на кладбище, а Селия, ласково расцеловав внучку в обе щеки, таинственно поманила ее наверх:

– Пойдем, у меня есть для тебя подарок.

И там, в кабинете Чарльза, где все оставалось по-прежнему, она торжественно достала откуда-то из глубин палисандрового письменного стола пакет, трогательно перевязанный не современной яркой синтетической лентой, а простой вязаной тесьмой:

– Мы с Чарльзом хотели подарить тебе это вместе… С днем рождения, Джанет.

Закружив Селию по комнате и – будучи на голову выше – едва не поднимая ее, Джанет бросилась с подарком к себе. Под ворохом тончайшей папиросной бумаги, вздымающейся и опадающей, как шелк, оказались крошечные золотые часики-брошка работы известной в середине прошлого века фирмы «Тэвейн Уотч» и первое издание романа Лоуренса – того самого романа, который когда-то Селия запирала от Джанет на ключ и который так советовал ей прочитать Стив, когда она вырастет.[6] На первой странице твердым, по-старинному витиеватым почерком Чарльза было выведено: «Есть предел и времени, и пространству – нет его только отношениям Мужчины и Женщины. Джанет – от Си Ч. 15.05.91».

Часики звонко стучали в ее руке, как маленький неутомимый зверек, а по щекам девушки катились крупные слезы.

Пат вернулась, когда на небе уже высыпали неяркие майские звезды, и сразу прошла в комнату Джанет, которую мысленно все еще называла своей.

Джанет в упоении читала подаренную книгу, словно в первый раз, после сотен современных изданий о приключениях плоти, открывала для себя ее пока еще книжные тайны.

Пат присела на край кровати и слегка отвела руки дочери, чтобы прочесть название:

– Ах, «Леди»… Эта книга действительно была когда-то культовой, и многие спасли себя для настоящей жизни благодаря ей. Впрочем, многие и утонули. На мой же взгляд, она немного устарела.

Джанет вскинула на нее глаза:

– Разве любовь может устареть?

– Любовь – нет, но ее формы.

– Разве здесь может иметь значение форма?

– Форма имеет значение везде, Джанет, ибо она самое первое отражение содержания. Увы, но это так. Впрочем, я пришла поговорить не об этом. Во-первых, бабушка. Ты видишь ее каждый день – как она? Я имею в виду ее внутреннее состояние, если хочешь, душу. Мне она показалась слишком закаменевшей, и это плохо, опасно…

Джанет отложила книгу и на минуту задумалась.

– Нет, мама, – в конце концов твердо и уверенно выговорила она, – бабушка внутренне так же ровна, как и внешне. Ведь она по-прежнему любит его, и его дом, и тебя, его дочь, и меня – и поэтому она не сломается. Она любит.

И тут, к полному ужасу и смятению Джанет, Пат всхлипнула, как девочка, и, прижавшись лицом к плечу дочери, проговорила:

– Да, ты с ними… с ней… И потому тебе… у тебя есть эта уверенность. А я в таком долгу перед ними. Господи! – вдруг горячо вырвалось у нее. – Не дай Бог тебе быть в таком долгу перед родителями, Джанет! Не уезжай отсюда, как я. Человек должен не только вырасти, но и возмужать там, где он родился.

Джанет растерялась:

– Но я и не собираюсь никуда уезжать…

– И второе – твоя дальнейшая учеба. – Пат уже вполне взяла себя в руки. – Ты по-прежнему твердо настаиваешь на медицине?

– О да! Ведь в ней все: и красота, и помощь, и удовлетворение…

– Все эти качества есть в любой работе, если она тебе по душе, – остановила ее Пат. – И я даже верю, что у тебя есть силы для медицины. Подумай только об одном: творчеством в медицине занимаются единицы, остальное – рутина. А ты – человек, вне сомнений, творческий. Слишком тяжелая у тебя в этом плане наследственность…

– Что?

– Я хотела сказать – слишком серьезная. – Пат прикусила губу. – Подумай об этом хорошенько, договорились? А через год мы снова поговорим об этом. Ну, а теперь о более приятных вещах: какой подарок ты хотела бы получить от меня?

– Знаешь, я уже боюсь просить! Я попросила у папы оставить нам Фергуса, а он отказался!

– И правильно сделал.

– Ну вот. – И вперив взгляд в подушку, под которой лежало все еще не отправленное письмо Милошу, Джанет словно прыгнула в ледяную воду: – Подари мне поездку в Женеву, мама! Я столько слышала об этом городе! И мой немецкий! И потом, там ведь Милош, я буду не одна.

На мгновенье лицо Пат стало жестким и отрешенным. Женева… Милош… Руфь… Все это до сих пор казалось ей совершенно несовместимым с ее девочкой… Но Пат всегда умела разделять эмоции и сознание.

– Может быть, проще будет купить тур? – все же осторожно спросила она.

– Тур? Зачем? Они все словно нафталином присыпаны. «Отель – объект – ресторан», – прогнусавила Джанет. – А я хочу пройтись по самым закоулочкам.

– Ну, хорошо, – согласилась Пат. – Только никаких фокусов и авантюр. Впрочем, я сама позвоню Милошу.

– Ах, мама, не надо, пусть это будет сюрприз!

– Ничего себе сюрприз! А если у него гастроли или репетиции все дни напролет? Позвони сама.

И счастливая Джанет пообещала, про себя решив, что никуда, конечно, звонить не будет. Звонок ломал всю картину уже тысячи раз воображенного ею появления в квартире Милоша, которая почему-то представлялась ей неким подобием театрального музея… Или, еще лучше, прямо на репетиции – в суровом оперном театре Женевы. И теперь, когда эти мечты вот-вот станут явью, испортить все каким-то дурацким, никому не нужным звонком!? Ни за что! Джанет в своем сладком неведении шестнадцати лет еще не знала о том, что никогда лучше не рисовать себе грядущего в таких подробностях, ибо жизнь всегда устроит все по-своему, заставив человека поразиться своей непредсказуемости. И это новое будет интересней и богаче вымышленного, если только не цепляться за жалкие фантазии и быть готовым принять все, как есть.

Девушка спала, убаюканная жаркими мечтами, и не слышала, как поздней ночью, допив четвертую чашку кофе, Пат жадно затянулась сигаретой и твердой рукой набрала код Швейцарии.

Милош оказался дома.

– Слушаю. – Пат не видела и не слышала его с того самого волшебного Рождества, которое так увеличило количество обитателей ноттингемского дома. Голос его показался ей чересчур взрослым – этакий низкий, с модной хрипотцой голос избалованного женским вниманием человека театра.

– Здравствуй, Милош. Это Патриция.